Твоя рука — в моей

Он был на шестом курсе Хогвартса (Рейвенкло, и, между прочим, на его распределении мама проспорила отцу целое желание), Мари (выросшая Виктуар это имя считала более подходящим) — на пятом (Гриффиндор, разумеется), а Льюис Хемстер поступил с ней совершенно неподобающе, бросив одну в Хогсмиде на виду у всего честного народа. Дуэль закончилась со счётом два-ноль (Тед был истинным сыном профессора ЗОТИ и бывшего мародёра) и… Полнейшим разгромом всех люпиновских надежд на благосклонность Мари, которая в слезах накричала на него и убежала за чёртовым Хемстером, оставив растерянного Теда в одиночестве.

Строгий, но справедливый профессор Люпин не зря был любим своими учениками. Ограничившись кратким разбором полётов, отец вытащил заветную коробку с чайными пакетиками и сел слушать. Исповедь Теда началась с того, как на третьем курсе он таскал для тогда ещё Виктуар сладости из Хогсмида (каждый раз торжественно обещаясь, что это в последний раз она злоупотребляет его добротой), продолжилась тем, как он натаскивал её перед экзаменом по ЗОТИ на её четвёртом (хотя у него впереди маячили СОВ, но чёрт бы побрал это люпиновское благородство) и завершилась тем, что Мари все каникулы радостно щебетала про этого своего Хемстера, а он с запозданием понял, что жутко ревнует («Дурак, да?»).

А потом Тед, приунывший и вконец обескураженный, зачем-то задал сакраментальный вопрос о том, как сошлись его родители, и его отец, отсмеявшись, пожал плечами и слегка виновато улыбаясь поведал ему самую, наверное, ненормальную историю любви, которую он когда-либо слышал.

Отец рассказывал просто, безо всяких прикрас, то и дело задумчиво потирая переносицу (так он всегда делал, когда чего-то стеснялся). О том, как дрались вместе в Ордене («… я едва за ней поспевал, знаешь, и всё время боялся не успеть, а Дора — ты же её знаешь, всегда на переднем крае!»), о том, как поругались, когда объяснялись в любви («Дора оставила мне шикарный синяк, между прочим, а я уходил потом в подполье и всё думал, как под пытками, что лучше бы там всё и кончилось, хотя вернуться хотелось — страшно»), о том, как всё скрывались от министерских («… это было моё — наше уже — проклятие. Оборотень и его жена. Наверху во всех расстрельных списках, и я до сих думаю иногда, что нам просто невозможно повезло. А Дора всё отмахивалась, а когда я вернулся опять, только и сказала, что знала, что так и будет»)…

— Вы оба чокнутые! — с благоговением выдохнул Тед, когда отец завершил свою повесть, и ощутил вдруг невероятный прилив гордости за то, что ему посчастливилось быть сыном своих родителей.

И позже, в родной рейвенкловской башне, он ещё долго ворочался и вспоминал сегодняшний разговор. Было странно подумать, что его родители, которые представлялись поистине неделимым целым, прошли через многие тернии. Что отец, который до сих пор писал матери валентинки и вставал раньше, чтобы заварить ей кофе, когда-то считал себя «слишком оборотнем», чтобы вообще создавать семью. Что мама, у которой все супружеские споры заканчивались заливистым совместным хохотом или объятьями у камина, кричала и злилась на него по-настоящему. Что они вообще когда-то были не вместе: отец, который не спал и зарывался в работу всякий раз, когда жену вызвали в ночи в аврорат, и мама, которая каждое полнолуние спускалась к нему в подвал с ворохом одеял.

С Льюисом Хемстером Мари-Виктуар разошлась, стоило ей сдать СОВ, и заявила, что отныне и впредь занимается только наукой. Все, пожалуй, вздохнули с облегчением, а помирившиеся Вик и Тед с энтузиазмом занялись совместными экспериментами, которые даже вылились в почти взрослую статью в «Современных чарах».

Когда Тед закончил Хогвартс и решил стать целителем, Вик ждала его у Мунго, когда он проходил собеседование. И бросилась ему на шею, увидев широкую улыбку на усталом лице.

Они стояли на перроне, и Тед, в первый раз в роли провожающего, крепко обнимал Вик за плечи, никак не осознавая до конца, что они в самом деле не увидятся до самого Хэллоуина.

— Будешь писать? — почему-то шёпотом спросила она, утыкаясь лицом ему в плечо (Вик была ниже его на целую голову даже на любимых каблуках).

— Каждый день, хочешь? — он прижался губами к её затылку и улыбнулся, чувствуя, как ладошка Вик сжимает его собственную.

— А если я скажу, что хочу? — хихикнула она.

— Значит, буду, — серьёзно отозвался Тед.

В Хогвартсе уже давно должен был бы закончиться праздничный пир, и Тедди куснул кончик ручки (любовью к этому маггловскому изобретению он заразился от отца) и вывел на чистом листе первой строкой: «Милая Вик», — после чего, задумавшись, улыбнулся, представляя себе, как она сейчас смеётся и шепчется с подругами в гриффиндорской башне.

За окном из-за деревьев вышла старая Луна и высветила два силуэта на тропинке. Тед, вглядевшись, узнал родителей и поспешно уткнулся в письмо, скрывая улыбку.