Фандом: Hikaru no go. В горах Лу облачный туман оставляет жемчужные капли росы, тающие под лучами рассветного солнца. Говорят, там растет лучший китайский чай. Лучший японский выращивают близ Киото на высокогорных плантациях в Уджи.
Добавить в моё избранное
11 мин, 28 сек 711
Отблеск вспыхнувшего фонаря лисьей улыбкой скользнул по потемневшему окну, контрастом сигнализируя о наступлении вечера. Мягкая темнота окутала город своим теплом, но тот отчаянно сопротивлялся, торопясь зажечь огни везде, где только можно. Уличные фонари, протянувшиеся змеей ярких гирлянд, желтоватые глаза окон соседних домов, неоновые щиты с мелькающей рекламой, мощные прожектора в небе и стремительно проносящиеся вспышки машин. Токио не хотел отдаваться ночи, стараясь продлить день, пусть даже с помощью искусственного света, словно боялся уснуть вечным сном, зачарованный неумолимой магией тьмы.
Ичикава-сан подняла голову от потрепанного томика и, поежившись от пришедшей вместе с темнотой прохлады, потянулась к остывшей уже чашке с чаем. Давно пора бы домой, да вот только никто там ее не ждет, даже Мэйко — ее бело-рыжая любимица, верная спутница с самой юности — умерла в прошлом году: немудрено, кошки редко живут так долго, а Мэйко была с ней почти двадцать лет. Чай оказался непозволительно холодным, оставляющим вязкую пленочку на гладких стенках чашки и на губах; кто-то, возможно, и любил зеленый терпкий чай остывшим, но только не она — всегда предпочитала пить его горячим, чтобы поймать самую суть только-только успевшего раскрыться вкуса. Разочарованно прищелкнув языком, Ичикава-сан легко поднялась с места, подхватила поднос с чайным прибором и скрылась за дверью маленькой кухоньки.
Ловко щелкнув зажигалкой, она поставила воду кипятиться, а сама занялась выбором чая: на ровных деревянных полочках можно было найти чай на любой, даже самый изощренный вкус. Отсортированные по способу обработки и цвету, стране происхождения, форме, наличию добавок, здесь стояли коробочки с ароматными чайными листьями: от черного байхового цейлонского и мускатно-горького золотистого дарджилинга до утонченного белого китайского от традиционного английского «Эрл грея», кисловато-ягодного египетского каркадэ и успокаивающего молочного улуна до оригинального японского рисового Гэммайтча. Чаи были ее страстью и любовью. Воистину, каждый знаток и ценитель этого древнего напитка пришел бы в благоговейный трепет от вида ее коллекции.
В странной задумчивости просмотрев все пять рядов аккуратных жестянок дважды справа налево и трижды сверху вниз, она тихонько вздохнула, сдаваясь, и вытащила свой любимый туманно-облачный Лу Шань Юнь У — в коробочке осталось совсем мало узких мелких листочков, надо бы заказать новую партию из Цзянси. Полностью залив йокодэ-кюсу горячей водой, она опустила в нее щепотку исчерна-зеленых, завитых в тугие спирали листьев и прикрыла чайник крышечкой. Спустя буквально несколько секунд помещение наполнилось сильным горько-сладковатым ароматом свежезаваренного чая. Льющийся из маленького носика чайника горячий напиток отсвечивал изумрудной зеленью и манил к себе, обещая согреть душу и тело, защитить от тьмы и зябкой сырости вечернего города.
По ногам прошелестело едва уловимое дыхание ветра, и следом чуть слышно звякнул дверной колокольчик. С небольшой долей досады Ичикава-сан отставила полную чашку ароматного чая и торопливо направилась к входной стойке с намерением вежливо, но настойчиво выпроводить нарушителя спокойствия — «Мурасакидзуи» давно закрылся, кто мог прийти в столь поздний час? У двери и в игровом зале, однако, никого не обнаружилось, и Ичикава-сан уже собралась было поверить, что сквозняк и тонкий хрустальный звон ей померещились от усталости, как от углового, спрятанного в тени рядом с окном столика донесся тихий женский голос:
— Харуми…
Неверный свет уличного фонаря вычерчивал невысокую женскую фигурку, скрытую в тени, бросая отсветы на ее лицо, превращающие его в маску. Но Ичикаве-сан не нужно было видеть, чтобы понять, кто ее поздний визитер: именно за тем столиком так закономерно похоже предпочитали играть в го сын и муж этой женщины; именно за тем столиком они с ней беседовали пятнадцать лет назад, вспоминая свою полузабытую юную дружбу, именно там они когда-то попрощались. И кроме того, этот голос, несмотря на все прошедшие годы, Ичикава Харуми узнала бы даже в кричащей многотысячной толпе.
— Акико. Здравствуй.
Странно, но она почти не ощутила удивления, как будто знала, что однажды Тойя Акико придет к ней, хотя та все это время старательно избегала все, так или иначе связанное с го. Или же связанное с ней, Харуми? Ичикава-сан медленно развернулась в сторону кухни и спокойным голосом произнесла на ходу:
— Принесу чай. Помнится, ты любила «Жемчужную росу», никакой горечи.
Элитные острые иглы Гёкуро хранились отдельно в маленькой круглой коробочке с чернильной вязью танка на крышечке, потому что чай был дорогим, и не столько по своей стоимости, сколько благодаря памяти, которую хранил. Да и мало кто из посетителей мог себе позволить этот сорт, даже если бы знал, что он есть в ассортименте. Ичикава-сан покупала «Жемчужную росу» исключительно киотского производства — ее всегда тянуло в старину, к истокам искусства изготовления и заваривания чая.
Ичикава-сан подняла голову от потрепанного томика и, поежившись от пришедшей вместе с темнотой прохлады, потянулась к остывшей уже чашке с чаем. Давно пора бы домой, да вот только никто там ее не ждет, даже Мэйко — ее бело-рыжая любимица, верная спутница с самой юности — умерла в прошлом году: немудрено, кошки редко живут так долго, а Мэйко была с ней почти двадцать лет. Чай оказался непозволительно холодным, оставляющим вязкую пленочку на гладких стенках чашки и на губах; кто-то, возможно, и любил зеленый терпкий чай остывшим, но только не она — всегда предпочитала пить его горячим, чтобы поймать самую суть только-только успевшего раскрыться вкуса. Разочарованно прищелкнув языком, Ичикава-сан легко поднялась с места, подхватила поднос с чайным прибором и скрылась за дверью маленькой кухоньки.
Ловко щелкнув зажигалкой, она поставила воду кипятиться, а сама занялась выбором чая: на ровных деревянных полочках можно было найти чай на любой, даже самый изощренный вкус. Отсортированные по способу обработки и цвету, стране происхождения, форме, наличию добавок, здесь стояли коробочки с ароматными чайными листьями: от черного байхового цейлонского и мускатно-горького золотистого дарджилинга до утонченного белого китайского от традиционного английского «Эрл грея», кисловато-ягодного египетского каркадэ и успокаивающего молочного улуна до оригинального японского рисового Гэммайтча. Чаи были ее страстью и любовью. Воистину, каждый знаток и ценитель этого древнего напитка пришел бы в благоговейный трепет от вида ее коллекции.
В странной задумчивости просмотрев все пять рядов аккуратных жестянок дважды справа налево и трижды сверху вниз, она тихонько вздохнула, сдаваясь, и вытащила свой любимый туманно-облачный Лу Шань Юнь У — в коробочке осталось совсем мало узких мелких листочков, надо бы заказать новую партию из Цзянси. Полностью залив йокодэ-кюсу горячей водой, она опустила в нее щепотку исчерна-зеленых, завитых в тугие спирали листьев и прикрыла чайник крышечкой. Спустя буквально несколько секунд помещение наполнилось сильным горько-сладковатым ароматом свежезаваренного чая. Льющийся из маленького носика чайника горячий напиток отсвечивал изумрудной зеленью и манил к себе, обещая согреть душу и тело, защитить от тьмы и зябкой сырости вечернего города.
По ногам прошелестело едва уловимое дыхание ветра, и следом чуть слышно звякнул дверной колокольчик. С небольшой долей досады Ичикава-сан отставила полную чашку ароматного чая и торопливо направилась к входной стойке с намерением вежливо, но настойчиво выпроводить нарушителя спокойствия — «Мурасакидзуи» давно закрылся, кто мог прийти в столь поздний час? У двери и в игровом зале, однако, никого не обнаружилось, и Ичикава-сан уже собралась было поверить, что сквозняк и тонкий хрустальный звон ей померещились от усталости, как от углового, спрятанного в тени рядом с окном столика донесся тихий женский голос:
— Харуми…
Неверный свет уличного фонаря вычерчивал невысокую женскую фигурку, скрытую в тени, бросая отсветы на ее лицо, превращающие его в маску. Но Ичикаве-сан не нужно было видеть, чтобы понять, кто ее поздний визитер: именно за тем столиком так закономерно похоже предпочитали играть в го сын и муж этой женщины; именно за тем столиком они с ней беседовали пятнадцать лет назад, вспоминая свою полузабытую юную дружбу, именно там они когда-то попрощались. И кроме того, этот голос, несмотря на все прошедшие годы, Ичикава Харуми узнала бы даже в кричащей многотысячной толпе.
— Акико. Здравствуй.
Странно, но она почти не ощутила удивления, как будто знала, что однажды Тойя Акико придет к ней, хотя та все это время старательно избегала все, так или иначе связанное с го. Или же связанное с ней, Харуми? Ичикава-сан медленно развернулась в сторону кухни и спокойным голосом произнесла на ходу:
— Принесу чай. Помнится, ты любила «Жемчужную росу», никакой горечи.
Элитные острые иглы Гёкуро хранились отдельно в маленькой круглой коробочке с чернильной вязью танка на крышечке, потому что чай был дорогим, и не столько по своей стоимости, сколько благодаря памяти, которую хранил. Да и мало кто из посетителей мог себе позволить этот сорт, даже если бы знал, что он есть в ассортименте. Ичикава-сан покупала «Жемчужную росу» исключительно киотского производства — ее всегда тянуло в старину, к истокам искусства изготовления и заваривания чая.
Страница 1 из 4
