Фандом: Hikaru no go. В горах Лу облачный туман оставляет жемчужные капли росы, тающие под лучами рассветного солнца. Говорят, там растет лучший китайский чай. Лучший японский выращивают близ Киото на высокогорных плантациях в Уджи.
Добавить в моё избранное
11 мин, 28 сек 712
Вот и свой Юнь У она когда-то давно выбрала скорее за его давнюю историю, нежели за особые вкусовые качества. Это пришло позднее, когда она распробовала переменчивый мягкий терпкий вкус с чуть заметной горчинкой, словно свежий воздух после первого весеннего ливня.
Гёкуро же был таким же, как сама Акико когда-то — изящный, радостно-праздничный, уникально сладкий для зеленого чая, без капли горечи, которую так любила Харуми и так боялась Акико. Ичикава-сан аккуратно насыпала горстку иголочек в новый чайник и утопила их в так своевременно остывшем кипятке: нежную жемчужную росу нельзя пугать слишком горячей водой, та просто растает, как исчезает предрассветный туман с первыми лучами солнца, не оставив после себя и следа. Справедливо расценив, что невежливо заставлять гостей ждать, даже если того требует напиток, она привычно расположила оба чайника с пиалами на подносе и вышла в зал, к Акико.
Акико ждала ее в коридоре, от волнения крепко зажав тонкие ладошки между колен и всем своим видом изображая самое несчастное существо на земле. Харуми, пару секунд понаблюдав эту картину в щелку приоткрытой двери, вышла из кабинета с чересчур серьезной миной, но не выдержала и громко расхохоталась, не обращая внимания на проходящих мимо косящихся в их сторону студентов.
— Я сдала! Акико, меня взяли в университет! — звонко выкрикнула она, хватая подругу за руки. — Они хотели побеседовать лично о «невероятно высоких баллах», ты слышишь! — и задохнулась от выражения искреннего облегчения на ее милом личике.
Казалось, Акико сейчас расплачется от покидающего ее напряжения, но вместо этого она привычно сдула легкомысленную косую челку, которая вечно лезла в глаза, и ярко улыбнулась так, как умела только она одна во всем свете — вся сразу, не одними губами, но всем своим существом. Когда она так улыбалась, Харуми казалось, что мир вокруг становится светлее и счастливее, словно солнце выглядывало после долгого сезона дождей и согревало землю своим теплом. Захотелось прямо тут, в коридоре Токийского университета зацеловать ее смеющиеся губы и сияющие радостью глаза, чтобы весь мир узнал о принадлежащем Харуми счастье.
Акико была старше на целых три года и уже училась на изобразительном отделении Токийского художественного университета, но выглядела среди них двоих младше и как-то доверчивее: тоненькая, маленькая, с нежными пальчиками художницы и одухотворенным взглядом, она казалась неземным существом, сошедшим в мир со страниц старых легенд. Харуми целовала ее ладошки, чтобы вызвать щекочущий сердце смех, и умирала под ее прикосновениями от невозможного, разрывающего грудь чувства восторга.
Акико рисовала как божество, да она и была для Харуми божеством, которое почему-то решило обратить свой благосклонный взор на простую смертную. Вся съемная квартира Акико была завалена карандашными набросками и изящными невесомыми акварелями, обрывками бумаги в пятнах краски и баночками с сухими смесями. Здесь можно было найти виды Фудзи в сезон цветения с нескольких ракурсов и в разное время суток и рядом — соседского толстого кота на подоконнике; Акико не делала различия между общепризнанными красивыми сюжетами и обыденными историями, она видела красоту во всем. Или создавала красоту своими волшебными руками. Даже утренний туман, что в редкие часы на рассвете укрывал город молочной дымкой, исчезая под первыми лучами солнца, превращался в ее исполнении в потусторонний мир духов.
Харуми всегда мечтала изучать историю, и Акико восхищалась ее познаниями в этой сфере, могла часами слушать рассказы о неизвестной ей античной Элладе и Великой Римской империи, о китайских императорских династиях, сменяющих друг друга в настолько незапоминающейся последовательности, что она со смехом отказывалась в этом разбираться; о древнеегипетских фараонах, строивших себе посмертные дома, и о нежных поэтах средневековой Японии, которых Акико любила больше всего. Харуми видела в обращенных на нее взглядах любование и боялась в него поверить.
В нижнем шкафчике стола в квартире Акико лежала аккуратно переплетенная стопка рисунков, изображающих Харуми в каждый момент, когда она была рядом. Сонная изящная девушка с растрепавшимися волосами, укрывающими обнаженное тело словно одеялом, тонкая выступающая косточка запястья, плавный изгиб бедра под спадающей простыней; смеющаяся над какой-то шуткой, запрокинув голову, серьезно смотрящая прямо в душу невозможно пронзительными глазами, готовящаяся к экзаменам, поедающая лапшу в соседней с университетом раменной, танцующая на ханами в развевающемся плаще, раскинув в стороны длинные руки, под осыпающимися бело-розовыми лепестками… Акико рисовала ее по памяти и с натуры, в карандаше и красками, часть рисунков была незаконченными набросками, часть — готовыми произведениями. Харуми смотрела на них с недоумением и тайным счастьем, она не понимала, как Акико удавалось превратить ее заурядную внешность в нечто столь прекрасное.
Гёкуро же был таким же, как сама Акико когда-то — изящный, радостно-праздничный, уникально сладкий для зеленого чая, без капли горечи, которую так любила Харуми и так боялась Акико. Ичикава-сан аккуратно насыпала горстку иголочек в новый чайник и утопила их в так своевременно остывшем кипятке: нежную жемчужную росу нельзя пугать слишком горячей водой, та просто растает, как исчезает предрассветный туман с первыми лучами солнца, не оставив после себя и следа. Справедливо расценив, что невежливо заставлять гостей ждать, даже если того требует напиток, она привычно расположила оба чайника с пиалами на подносе и вышла в зал, к Акико.
Акико ждала ее в коридоре, от волнения крепко зажав тонкие ладошки между колен и всем своим видом изображая самое несчастное существо на земле. Харуми, пару секунд понаблюдав эту картину в щелку приоткрытой двери, вышла из кабинета с чересчур серьезной миной, но не выдержала и громко расхохоталась, не обращая внимания на проходящих мимо косящихся в их сторону студентов.
— Я сдала! Акико, меня взяли в университет! — звонко выкрикнула она, хватая подругу за руки. — Они хотели побеседовать лично о «невероятно высоких баллах», ты слышишь! — и задохнулась от выражения искреннего облегчения на ее милом личике.
Казалось, Акико сейчас расплачется от покидающего ее напряжения, но вместо этого она привычно сдула легкомысленную косую челку, которая вечно лезла в глаза, и ярко улыбнулась так, как умела только она одна во всем свете — вся сразу, не одними губами, но всем своим существом. Когда она так улыбалась, Харуми казалось, что мир вокруг становится светлее и счастливее, словно солнце выглядывало после долгого сезона дождей и согревало землю своим теплом. Захотелось прямо тут, в коридоре Токийского университета зацеловать ее смеющиеся губы и сияющие радостью глаза, чтобы весь мир узнал о принадлежащем Харуми счастье.
Акико была старше на целых три года и уже училась на изобразительном отделении Токийского художественного университета, но выглядела среди них двоих младше и как-то доверчивее: тоненькая, маленькая, с нежными пальчиками художницы и одухотворенным взглядом, она казалась неземным существом, сошедшим в мир со страниц старых легенд. Харуми целовала ее ладошки, чтобы вызвать щекочущий сердце смех, и умирала под ее прикосновениями от невозможного, разрывающего грудь чувства восторга.
Акико рисовала как божество, да она и была для Харуми божеством, которое почему-то решило обратить свой благосклонный взор на простую смертную. Вся съемная квартира Акико была завалена карандашными набросками и изящными невесомыми акварелями, обрывками бумаги в пятнах краски и баночками с сухими смесями. Здесь можно было найти виды Фудзи в сезон цветения с нескольких ракурсов и в разное время суток и рядом — соседского толстого кота на подоконнике; Акико не делала различия между общепризнанными красивыми сюжетами и обыденными историями, она видела красоту во всем. Или создавала красоту своими волшебными руками. Даже утренний туман, что в редкие часы на рассвете укрывал город молочной дымкой, исчезая под первыми лучами солнца, превращался в ее исполнении в потусторонний мир духов.
Харуми всегда мечтала изучать историю, и Акико восхищалась ее познаниями в этой сфере, могла часами слушать рассказы о неизвестной ей античной Элладе и Великой Римской империи, о китайских императорских династиях, сменяющих друг друга в настолько незапоминающейся последовательности, что она со смехом отказывалась в этом разбираться; о древнеегипетских фараонах, строивших себе посмертные дома, и о нежных поэтах средневековой Японии, которых Акико любила больше всего. Харуми видела в обращенных на нее взглядах любование и боялась в него поверить.
В нижнем шкафчике стола в квартире Акико лежала аккуратно переплетенная стопка рисунков, изображающих Харуми в каждый момент, когда она была рядом. Сонная изящная девушка с растрепавшимися волосами, укрывающими обнаженное тело словно одеялом, тонкая выступающая косточка запястья, плавный изгиб бедра под спадающей простыней; смеющаяся над какой-то шуткой, запрокинув голову, серьезно смотрящая прямо в душу невозможно пронзительными глазами, готовящаяся к экзаменам, поедающая лапшу в соседней с университетом раменной, танцующая на ханами в развевающемся плаще, раскинув в стороны длинные руки, под осыпающимися бело-розовыми лепестками… Акико рисовала ее по памяти и с натуры, в карандаше и красками, часть рисунков была незаконченными набросками, часть — готовыми произведениями. Харуми смотрела на них с недоумением и тайным счастьем, она не понимала, как Акико удавалось превратить ее заурядную внешность в нечто столь прекрасное.
Страница 2 из 4
