Фандом: Hikaru no go. В горах Лу облачный туман оставляет жемчужные капли росы, тающие под лучами рассветного солнца. Говорят, там растет лучший китайский чай. Лучший японский выращивают близ Киото на высокогорных плантациях в Уджи.
Добавить в моё избранное
11 мин, 28 сек 713
На недоверчивые возражения о предвзятости художника Акико хмурилась и отвечала, что тоже не понимает, почему такая восхитительная девушка, как Харуми, выбрала именно ее.
Этот день был особенным для них обеих, Харуми сделала первый шаг на пути к своей мечте быть историком, а Акико закончила свой курсовой проект, состоящий из серии нескольких картин. Они запланировали масштабное отмечание с гулянием в парке, поеданием мороженого и покупкой дорого сакэ на вечер, но сейчас, держась за руки и читая мысли в глазах друг друга, понимали, что им ничего не надо, кроме ощущения обжигающих прикосновений и сводящих с ума губ.
Они целовались прямо на полу гостиной, побросав вещи и одежду в прихожей, то торопливо стукаясь зубами, то медленно и тягуче, отдаваясь разгорающемуся теплу в груди. Харуми чувствовала, как дрожит от нетерпения Акико в ее руках, ощущала под своими ладонями набухшие бусинки сосков, проступающие сквозь легкую ткань бюстгальтера. Захотелось сжать их пальцами до боли, чтобы услышать, почувствовать на вдохе протяжный стон прямо в свои полураскрытые губы… Акико прижалась ближе, позволяя, разрешая, прося, словно прочла это желание Харуми прямо в мыслях, и сразу же глухо застонала ей в рот, прикусывая нижнюю губу до резкой боли. Где-то внутри запульсировало тепло, трусики намокли, когда она почувствовала, как тоненькие пальчики Акико уверенно спускаются все ниже, царапая нежную обнаженную кожу живота, вторая рука тянула ее за длинные волосы, заставляя откинуть голову и подставить беззащитную шею под поцелуи-укусы.
Дыхание сбивалось с ритма, рвалось наружу стонами и вскриками, когда, отодвинув влажную ткань, пальцы мягко помассировали чувствительную складочку клитора. «Внутрь», — на выдохе прошептала Харуми, и тут же ощутила резкий толчок, заставивший сжать пальчики Акико в себе. Она застонала тихо, на грани слышимости, прося, умоляя не останавливаться, царапая упругую грудь Акико ногтями и наслаждаясь ответными громкими стонами. Когда напряжение внутри Харуми прорвалось наконец резким вскриком, Акико выдохнула и устало улыбнулась. Харуми чувствовала прикосновении ее разгоряченной кожи к своей, нежно скользила губами по припухшим от ногтей соскам, благодаря за то, что она рядом, здесь, с ней, целовала податливые губы и сходила с ума, ощущая свою власть над раскинувшейся на полу Акико, тихонько стонущей под ее поцелуями.
Они заснули прямо там, на стянутом с дивана покрывале, на рассвете, смешав свое дыхание, тела и души. Они пили свою молодость как горячее сакэ, пьянея от запаха друг друга, от невероятного доверия и открытости. Им было чуть за двадцать, и они были бесконечно, безоглядно счастливы, они дарили себя друг другу и тонули в горько-сладкой нежности ночей и дней наедине. Они самозабвенно целовались под всполохами фейерверков на танабату и провожали взглядом танцующие огоньки фонариков на обон, взявшись за руки. Хохоча до слез, выпутывались из традиционных кимоно на сюбун-но хи, торопясь добраться друг до друга и засыпали крепко обнявшись, дыша запахом своей близости. Встречали рассвет нового года не в храме, а стуча зубами от холода на берегу океана в Йокосука, потратив кучу времени и денег, чтобы добраться туда в срок, и танцевали на ханами под опадающими лепестками дурманно пахнущих сладостью слив. Им было чуть за двадцать, и вся жизнь была впереди.
В двадцать пять Акико вышла замуж за того, кого выбрал ее молчаливый отец, не признавая возможности отказа — семья Тойя была уважаемой в научных кругах Токио. Харуми до сих пор помнила полные непролитых слез глаза Акико напротив своих в этом же салоне, тогда принадлежащем еще отцу Койо-сана. Она слушала тихий голосок, медленно роняющий слова о расставании и не верящий в них, и сжимала бледные пальцы, как всегда измазанные не отмывающейся краской. Акико смотрела расширенными глазами на опущенную голову Харуми и не могла позволить себе расплакаться, только пыталась передать мысленно всю ту любовь и нежность, которые наполняли ее душу. Когда Акико ушла, Харуми обнаружила на столике полную рисунков пухлую папку. Так они попрощались.
Они сидели за угловым столиком напротив друг друга и молча пили чай. Изумрудный облачный туман с гор Лу и жемчужную утреннюю росу из Киото. Акико смущенно улыбалась в пиалу, а Харуми грелась в ее улыбке — той самой, освещающей все вокруг. Они уже забыли, а теперь вспоминали, как им было хорошо и спокойно рядом, вместе, вдвоем в этом мире.
Харуми знала, зачем Акико пришла именно сейчас, знала, что Койо-сэнсэй ушел из профессионалов и переезжает в Китай, понимала, что Акико уедет следом. Она пришла сказать, что помнит, что сохранит в себе эти воспоминания о счастье навсегда, и… попрощаться. В очередной раз. Акико чувствовала, что Харуми догадалась о цели ее визита, по чуть напрягшимся плечам, затаенной горчинке в глазах и по теплому бледно-зеленому настою Гёкуро в своей чашке.
Этот день был особенным для них обеих, Харуми сделала первый шаг на пути к своей мечте быть историком, а Акико закончила свой курсовой проект, состоящий из серии нескольких картин. Они запланировали масштабное отмечание с гулянием в парке, поеданием мороженого и покупкой дорого сакэ на вечер, но сейчас, держась за руки и читая мысли в глазах друг друга, понимали, что им ничего не надо, кроме ощущения обжигающих прикосновений и сводящих с ума губ.
Они целовались прямо на полу гостиной, побросав вещи и одежду в прихожей, то торопливо стукаясь зубами, то медленно и тягуче, отдаваясь разгорающемуся теплу в груди. Харуми чувствовала, как дрожит от нетерпения Акико в ее руках, ощущала под своими ладонями набухшие бусинки сосков, проступающие сквозь легкую ткань бюстгальтера. Захотелось сжать их пальцами до боли, чтобы услышать, почувствовать на вдохе протяжный стон прямо в свои полураскрытые губы… Акико прижалась ближе, позволяя, разрешая, прося, словно прочла это желание Харуми прямо в мыслях, и сразу же глухо застонала ей в рот, прикусывая нижнюю губу до резкой боли. Где-то внутри запульсировало тепло, трусики намокли, когда она почувствовала, как тоненькие пальчики Акико уверенно спускаются все ниже, царапая нежную обнаженную кожу живота, вторая рука тянула ее за длинные волосы, заставляя откинуть голову и подставить беззащитную шею под поцелуи-укусы.
Дыхание сбивалось с ритма, рвалось наружу стонами и вскриками, когда, отодвинув влажную ткань, пальцы мягко помассировали чувствительную складочку клитора. «Внутрь», — на выдохе прошептала Харуми, и тут же ощутила резкий толчок, заставивший сжать пальчики Акико в себе. Она застонала тихо, на грани слышимости, прося, умоляя не останавливаться, царапая упругую грудь Акико ногтями и наслаждаясь ответными громкими стонами. Когда напряжение внутри Харуми прорвалось наконец резким вскриком, Акико выдохнула и устало улыбнулась. Харуми чувствовала прикосновении ее разгоряченной кожи к своей, нежно скользила губами по припухшим от ногтей соскам, благодаря за то, что она рядом, здесь, с ней, целовала податливые губы и сходила с ума, ощущая свою власть над раскинувшейся на полу Акико, тихонько стонущей под ее поцелуями.
Они заснули прямо там, на стянутом с дивана покрывале, на рассвете, смешав свое дыхание, тела и души. Они пили свою молодость как горячее сакэ, пьянея от запаха друг друга, от невероятного доверия и открытости. Им было чуть за двадцать, и они были бесконечно, безоглядно счастливы, они дарили себя друг другу и тонули в горько-сладкой нежности ночей и дней наедине. Они самозабвенно целовались под всполохами фейерверков на танабату и провожали взглядом танцующие огоньки фонариков на обон, взявшись за руки. Хохоча до слез, выпутывались из традиционных кимоно на сюбун-но хи, торопясь добраться друг до друга и засыпали крепко обнявшись, дыша запахом своей близости. Встречали рассвет нового года не в храме, а стуча зубами от холода на берегу океана в Йокосука, потратив кучу времени и денег, чтобы добраться туда в срок, и танцевали на ханами под опадающими лепестками дурманно пахнущих сладостью слив. Им было чуть за двадцать, и вся жизнь была впереди.
В двадцать пять Акико вышла замуж за того, кого выбрал ее молчаливый отец, не признавая возможности отказа — семья Тойя была уважаемой в научных кругах Токио. Харуми до сих пор помнила полные непролитых слез глаза Акико напротив своих в этом же салоне, тогда принадлежащем еще отцу Койо-сана. Она слушала тихий голосок, медленно роняющий слова о расставании и не верящий в них, и сжимала бледные пальцы, как всегда измазанные не отмывающейся краской. Акико смотрела расширенными глазами на опущенную голову Харуми и не могла позволить себе расплакаться, только пыталась передать мысленно всю ту любовь и нежность, которые наполняли ее душу. Когда Акико ушла, Харуми обнаружила на столике полную рисунков пухлую папку. Так они попрощались.
Они сидели за угловым столиком напротив друг друга и молча пили чай. Изумрудный облачный туман с гор Лу и жемчужную утреннюю росу из Киото. Акико смущенно улыбалась в пиалу, а Харуми грелась в ее улыбке — той самой, освещающей все вокруг. Они уже забыли, а теперь вспоминали, как им было хорошо и спокойно рядом, вместе, вдвоем в этом мире.
Харуми знала, зачем Акико пришла именно сейчас, знала, что Койо-сэнсэй ушел из профессионалов и переезжает в Китай, понимала, что Акико уедет следом. Она пришла сказать, что помнит, что сохранит в себе эти воспоминания о счастье навсегда, и… попрощаться. В очередной раз. Акико чувствовала, что Харуми догадалась о цели ее визита, по чуть напрягшимся плечам, затаенной горчинке в глазах и по теплому бледно-зеленому настою Гёкуро в своей чашке.
Страница 3 из 4
