Фандом: Ориджиналы. На земле сохранились территории, где сказка — это повседневность. Здесь нет самолетов, машины отказываются ездить, а пистолеты — стрелять. Но зато здесь есть магия и в волшебном саду растут яблоки, которые способны излечить самую страшную болезнь…
Добавить в моё избранное
55 мин, 10 сек 18783
— озираясь, переспросила Лина.
— Когда стемнеет, садись уж, — Эван снял с себя плащ и расстелил на траве. — Или ты предпочитаешь лезть в чужие владения посреди бела дня?
— Чужие?
— Ох ты боже мой, святая простота, — рассмеялся Эван. — Конечно чужие, у волшебных штук всегда есть хозяин, или, на худой конец, сторож. Ты вообще сказки в детстве читала?
— Читала. Но это же сказки, а тут…
— А тут суровая реальность. Но факт остается фактом: хозяин есть, и в восторге от вторжения не будет. Поэтому ты тихонько войдешь в сад там, где я покажу и…
— Но где сад-то? — снова перебила Эвана Лина.
— Под твоим носом, за ручьем, — кивнул Эван.
— Но я думала… все будет иначе.
Лина думала, что они придут в город или в какое-то имение и попросят яблоки, или сорвут их в ничейном саду.
— Но все именно так: вот там — сад, в саду яблоки. Пойдешь по тропинке: я покажу. Как увидишь яблоки (у них словно тусклая лампочка внутри светится) — значит, твои. Не зарывайся, возьми три штуки и бегом по тропинке обратно. Никакой самодеятельности, понятно? Я помочь, даже если захочу, не смогу.
Лина кивнула:
— А если попросить?
— Не советую. Есть хочешь? — Эван достал из заплечной сумки бутерброды, завернутые в бумагу, бутылку сока из ягод. — Как же я люблю Агату, — один бутерброд он взял себе, другой отдал Лине.
«Катись яблочко, да»…
— Может, сейчас? — за последний час она спрашивала Эвана уже раз десятый.
— Я скажу, — отвечал он спокойно.
Они сидели, прислонясь спиной к стволу дерева. Эван дремал, Лина представляла, как вернется домой.
«Ничего, — уговаривала она себя, — скоро уже все будет позади. Почти. Еще будет дорога домой, но… главное яблоки будут у меня».
— Ты все помнишь? — спросил Эван.
— Да. Иду по тропинке, с нее не схожу. Срываю три яблока и бегом обратно. Все просто.
— Вот именно. И постарайся не усложнять, — он встал, протянул руку и помог подняться. — Вперед!
Они подошли к ручью и Эван показал тропинку.
— Она мерцает? — удивилась Лина. — Или мне хочется, чтобы она мерцала?
— Иногда это одно и тоже. Иди же, я тебе там не помощник.
Она кивнула, перепрыгнула через ручей, чуть не свалилась, обозвала себя мысленно «неуклюжей курицей», оглянулась и, смущенно улыбаясь, помахала Эвану рукой.
Она боялась, что тропинка может потеряться или разветвиться, и будет она стоять на развилке, как витязь на распутье. Но тропинка вела уверенно, мягко мерцая в сгущающихся сумерках. Лина внимательно смотрела по сторонам, опасаясь пропустить заветную яблоню. Теперь она понимала, что вокруг действительно сад, а точнее — как это называется? — английский парк? Беспорядок, в котором росли деревья был нарочито художественный, на дорожках ни листика, ни сломанной ветки.
Яблони Лина увидела, когда уже была готова повернуть назад: ей показалось, что она все-таки умудрилась заблудиться. Три яблони стояли чуть сбоку от тропинки, склоняясь кронами друг к другу, но только на одной яблоки тускло светились, словно в них поселились светлячки.
Воровато оглянувшись, Лина на цыпочках то бегом, то крадучись добралась до ближайшей яблони. Золотые яблоки росли высоко, а листья, казавшиеся в сумерках серебряными, шептали: «Не трогай нас, не трогай!»
— Мне очень надо, очень, — прошептала Лина. Она попыталась сорвать яблоко, но оно не поддавалось, словно дерево не хотело отдавать его. Листья шумели, и в их шелесте сперва еле заметно, а потом все сильнее и явственнее зазвучала мелодия, настолько грустная, что у Лины выступили на глазах слезы. Ей чудился голос, самый прекрасный, какой можно только вообразить, он пел на незнакомом языке, но было понятно, что его песня о разлуке и о встрече, которая грезится, но никогда не становится явью…
А потом оказалось, что Лина стоит в комнате, освещенной тысячью свечей, а напротив нее, на изящном стульчике сидит… чудовище. Больше всего чудовище смахивало на огромного персидского кота: все тело и морда его были покрыты нежной белой шерстью, на ушах, торчащих вверх, красовалось по красному бантику, шею и грудь украшала черная манишка. И морда была похожа на кошачью, если бы не слишком большие глаза, почти отсутствующий нос и жуткие клыки, напоминавшие небольшие кинжалы. В лапах с чрезмерно длинными пальцами, покрытыми тонким мехом, чудище держало обыкновенную шестиструнную гитару. И это отчего-то казалось страшнее всего.
— А-а-а, — попыталась закричать Лина, но вышло как-то очень неубедительно и хрипло.
Чудовище вздрогнуло и произнесло: «Эта страшила еще и орет!»
Лина сразу узнала голос: именно он пел удивительную песню в саду, именно он зачаровал ее настолько что она… Лина потерла виски и, старательно косясь в угол комнаты, сказала:
— Простите, вы, наверное, хозяин?
— Когда стемнеет, садись уж, — Эван снял с себя плащ и расстелил на траве. — Или ты предпочитаешь лезть в чужие владения посреди бела дня?
— Чужие?
— Ох ты боже мой, святая простота, — рассмеялся Эван. — Конечно чужие, у волшебных штук всегда есть хозяин, или, на худой конец, сторож. Ты вообще сказки в детстве читала?
— Читала. Но это же сказки, а тут…
— А тут суровая реальность. Но факт остается фактом: хозяин есть, и в восторге от вторжения не будет. Поэтому ты тихонько войдешь в сад там, где я покажу и…
— Но где сад-то? — снова перебила Эвана Лина.
— Под твоим носом, за ручьем, — кивнул Эван.
— Но я думала… все будет иначе.
Лина думала, что они придут в город или в какое-то имение и попросят яблоки, или сорвут их в ничейном саду.
— Но все именно так: вот там — сад, в саду яблоки. Пойдешь по тропинке: я покажу. Как увидишь яблоки (у них словно тусклая лампочка внутри светится) — значит, твои. Не зарывайся, возьми три штуки и бегом по тропинке обратно. Никакой самодеятельности, понятно? Я помочь, даже если захочу, не смогу.
Лина кивнула:
— А если попросить?
— Не советую. Есть хочешь? — Эван достал из заплечной сумки бутерброды, завернутые в бумагу, бутылку сока из ягод. — Как же я люблю Агату, — один бутерброд он взял себе, другой отдал Лине.
«Катись яблочко, да»…
— Может, сейчас? — за последний час она спрашивала Эвана уже раз десятый.
— Я скажу, — отвечал он спокойно.
Они сидели, прислонясь спиной к стволу дерева. Эван дремал, Лина представляла, как вернется домой.
«Ничего, — уговаривала она себя, — скоро уже все будет позади. Почти. Еще будет дорога домой, но… главное яблоки будут у меня».
— Ты все помнишь? — спросил Эван.
— Да. Иду по тропинке, с нее не схожу. Срываю три яблока и бегом обратно. Все просто.
— Вот именно. И постарайся не усложнять, — он встал, протянул руку и помог подняться. — Вперед!
Они подошли к ручью и Эван показал тропинку.
— Она мерцает? — удивилась Лина. — Или мне хочется, чтобы она мерцала?
— Иногда это одно и тоже. Иди же, я тебе там не помощник.
Она кивнула, перепрыгнула через ручей, чуть не свалилась, обозвала себя мысленно «неуклюжей курицей», оглянулась и, смущенно улыбаясь, помахала Эвану рукой.
Она боялась, что тропинка может потеряться или разветвиться, и будет она стоять на развилке, как витязь на распутье. Но тропинка вела уверенно, мягко мерцая в сгущающихся сумерках. Лина внимательно смотрела по сторонам, опасаясь пропустить заветную яблоню. Теперь она понимала, что вокруг действительно сад, а точнее — как это называется? — английский парк? Беспорядок, в котором росли деревья был нарочито художественный, на дорожках ни листика, ни сломанной ветки.
Яблони Лина увидела, когда уже была готова повернуть назад: ей показалось, что она все-таки умудрилась заблудиться. Три яблони стояли чуть сбоку от тропинки, склоняясь кронами друг к другу, но только на одной яблоки тускло светились, словно в них поселились светлячки.
Воровато оглянувшись, Лина на цыпочках то бегом, то крадучись добралась до ближайшей яблони. Золотые яблоки росли высоко, а листья, казавшиеся в сумерках серебряными, шептали: «Не трогай нас, не трогай!»
— Мне очень надо, очень, — прошептала Лина. Она попыталась сорвать яблоко, но оно не поддавалось, словно дерево не хотело отдавать его. Листья шумели, и в их шелесте сперва еле заметно, а потом все сильнее и явственнее зазвучала мелодия, настолько грустная, что у Лины выступили на глазах слезы. Ей чудился голос, самый прекрасный, какой можно только вообразить, он пел на незнакомом языке, но было понятно, что его песня о разлуке и о встрече, которая грезится, но никогда не становится явью…
А потом оказалось, что Лина стоит в комнате, освещенной тысячью свечей, а напротив нее, на изящном стульчике сидит… чудовище. Больше всего чудовище смахивало на огромного персидского кота: все тело и морда его были покрыты нежной белой шерстью, на ушах, торчащих вверх, красовалось по красному бантику, шею и грудь украшала черная манишка. И морда была похожа на кошачью, если бы не слишком большие глаза, почти отсутствующий нос и жуткие клыки, напоминавшие небольшие кинжалы. В лапах с чрезмерно длинными пальцами, покрытыми тонким мехом, чудище держало обыкновенную шестиструнную гитару. И это отчего-то казалось страшнее всего.
— А-а-а, — попыталась закричать Лина, но вышло как-то очень неубедительно и хрипло.
Чудовище вздрогнуло и произнесло: «Эта страшила еще и орет!»
Лина сразу узнала голос: именно он пел удивительную песню в саду, именно он зачаровал ее настолько что она… Лина потерла виски и, старательно косясь в угол комнаты, сказала:
— Простите, вы, наверное, хозяин?
Страница 5 из 15
