Фандом: Гарри Поттер. Как ненависть перерождается в страсть? Легко!
Добавить в моё избранное
9 мин, 37 сек 13952
Его вульгарная пошлость, его ненависть, переходящая в гнев, казалось, окутала обоих, повиснув и извиваясь в воздухе вокруг них.
А потом она вдруг оказалась прижатой к нему, и его губы уже раздвигали ее собственные, погружая нетерпеливый язык в рот. Он будто насиловал ее губами даже тогда, когда она начала отвечать на эти пылающие жаром поцелуи.
Одежда спадала с них со скоростью и силой торнадо, лоскуты — жалкие обрывки ее платья, пуговицы его рубашки стоимостью в сотню галеонов, вырванные с корнем, с глухим стуком скатывались на пол.
И вот длинные ноги уже обхватывают его талию. А высокая мускулистая фигура несет и опускает ее на небольшой офисный диван. Они двигаются навстречу друг другу, и он испытывает воистину небесное блаженство, входя в неё — такую жаркую и тесную.
Но не было никакой нежности в этом диком соитии. Оно лишь отражало их ненависть: сливаясь физически, они будто проклинали друг друга, пытаясь убить один другого в объятьях. И это устраивало обоих гораздо больше, чем что бы то ни было, их наслаждение отдавало безумным неистовством. И ничего, что могли бы сказать обычные любовники, так и не срывалось с губ…
— Я презираю тебя, грязнокровка, — простонал ей в ухо Люциус, толкаясь в нее снова и снова, доставая до шейки матки каждый раз, когда скользил в это горячее и узкое лоно.
— Взаимно! Высокомерный ублюдок, — с трудом выдавила из себя Гермиона, выгибаясь навстречу, лаская его грудь языком, а спину руками.
— Ты дорого заплатишь мне за все…
— А ты еще дороже, Малфой!
Он брал и брал ее всей силой, что была в его существе: на диване, потом прижав к стене, а позже склонившуюся на четвереньках на мягком ковре.
На четвертом оргазме Гермиона упала на живот, всхлипывая от безудержного наслаждения: ее тело дрожало от этого безумного слияния — восхитительного, исполнившего самые потаенные, самые запретные желания. Еще никогда в жизни она не была такой расслабленной и удовлетворенной.
Люциус же чувствовал себя уставшим и опьянённым этой изысканной усталостью. Он победно ухмыльнулся, глядя на спину покорённой ведьмы, и цепко подхватил ее скользкие от пота бедра. Мерлин, он уже предвкушал собственный финиш! Тело тут же зажило своей жизнью, и Люциус начал двигаться так быстро, что сознание окончательно затуманилось.
Ощущение тесной, опухшей от бесконечных оргазмов женской плоти было невероятным, и он, почувствовав знакомое покалывание в мошонке, взорвался. С хриплым криком вжался в самую суть женщины, которую ненавидел больше всех на свете, и излился, наполняя жаркое влагалище. Тело все еще невольно дергалось и дрожало, когда он опустился, неосознанно целуя ее спину и шею, бормоча какие-то бессмысленные слова и с наслаждением слушая такой же бессмысленный лепет под собой.
Отдышавшись и придя в себя, они разошлись, не сказав друг другу ни слова.
Но… прошло три года, а они все еще продолжали встречаться. Сигналом для очередного свидания был взгляд ненависти — такой же, как и тогда, в самом начале. И когда Малфой ловил его на себе (этот восхитительно гневный взгляд), после работы он приходил в переговорную, где она ждала его. Всегда. И снова брал её — столько, сколько мог.
Не желая задумываться, что означают для него эти встречи, год за годом Люциус упрямо твердил себе, что все происходящее неважно, что он просто использует ее, как доминантный самец, что он, черт возьми, просто ебёт ее! Но где-то в глубине души, Малфой знал: это нечто большее.
Даже… намного большее…
А потом она вдруг оказалась прижатой к нему, и его губы уже раздвигали ее собственные, погружая нетерпеливый язык в рот. Он будто насиловал ее губами даже тогда, когда она начала отвечать на эти пылающие жаром поцелуи.
Одежда спадала с них со скоростью и силой торнадо, лоскуты — жалкие обрывки ее платья, пуговицы его рубашки стоимостью в сотню галеонов, вырванные с корнем, с глухим стуком скатывались на пол.
И вот длинные ноги уже обхватывают его талию. А высокая мускулистая фигура несет и опускает ее на небольшой офисный диван. Они двигаются навстречу друг другу, и он испытывает воистину небесное блаженство, входя в неё — такую жаркую и тесную.
Но не было никакой нежности в этом диком соитии. Оно лишь отражало их ненависть: сливаясь физически, они будто проклинали друг друга, пытаясь убить один другого в объятьях. И это устраивало обоих гораздо больше, чем что бы то ни было, их наслаждение отдавало безумным неистовством. И ничего, что могли бы сказать обычные любовники, так и не срывалось с губ…
— Я презираю тебя, грязнокровка, — простонал ей в ухо Люциус, толкаясь в нее снова и снова, доставая до шейки матки каждый раз, когда скользил в это горячее и узкое лоно.
— Взаимно! Высокомерный ублюдок, — с трудом выдавила из себя Гермиона, выгибаясь навстречу, лаская его грудь языком, а спину руками.
— Ты дорого заплатишь мне за все…
— А ты еще дороже, Малфой!
Он брал и брал ее всей силой, что была в его существе: на диване, потом прижав к стене, а позже склонившуюся на четвереньках на мягком ковре.
На четвертом оргазме Гермиона упала на живот, всхлипывая от безудержного наслаждения: ее тело дрожало от этого безумного слияния — восхитительного, исполнившего самые потаенные, самые запретные желания. Еще никогда в жизни она не была такой расслабленной и удовлетворенной.
Люциус же чувствовал себя уставшим и опьянённым этой изысканной усталостью. Он победно ухмыльнулся, глядя на спину покорённой ведьмы, и цепко подхватил ее скользкие от пота бедра. Мерлин, он уже предвкушал собственный финиш! Тело тут же зажило своей жизнью, и Люциус начал двигаться так быстро, что сознание окончательно затуманилось.
Ощущение тесной, опухшей от бесконечных оргазмов женской плоти было невероятным, и он, почувствовав знакомое покалывание в мошонке, взорвался. С хриплым криком вжался в самую суть женщины, которую ненавидел больше всех на свете, и излился, наполняя жаркое влагалище. Тело все еще невольно дергалось и дрожало, когда он опустился, неосознанно целуя ее спину и шею, бормоча какие-то бессмысленные слова и с наслаждением слушая такой же бессмысленный лепет под собой.
Отдышавшись и придя в себя, они разошлись, не сказав друг другу ни слова.
Но… прошло три года, а они все еще продолжали встречаться. Сигналом для очередного свидания был взгляд ненависти — такой же, как и тогда, в самом начале. И когда Малфой ловил его на себе (этот восхитительно гневный взгляд), после работы он приходил в переговорную, где она ждала его. Всегда. И снова брал её — столько, сколько мог.
Не желая задумываться, что означают для него эти встречи, год за годом Люциус упрямо твердил себе, что все происходящее неважно, что он просто использует ее, как доминантный самец, что он, черт возьми, просто ебёт ее! Но где-то в глубине души, Малфой знал: это нечто большее.
Даже… намного большее…
Страница 3 из 3
