Земля

Позади них стояла жаровня с тлеющими углями, но тепла от нее было немного, и Дик увидел, что пальчики у сестёр посинели, а стиснутые в них перья заметно дрожат.

— Что происходит? — осведомился он.

Ментор встал, а девочки испуганно уставились на Дика, очевидно, не ожидая, что кто-то войдет.

— У герцогинь урок чистописания, — сообщил ментор. — Им задано переписать отрывок из Эсператии. Но сегодня они не радуют успехами. Герцогиня Эдит делает кляксы, а герцогиня Дейдри пропустила целых две строчки…

— Где ваши шали? — оборвал ментора Дик, предчувствующий плохое. — Почему вы трясётесь от холода?

— Матушка… — пискнула Эдит. Она могла бы этого не говорить.

— Урок окончен, — властно объявил Дик. — Эдит, Дейдри, сейчас вы пойдёте на кухню греться у камина, пока я не принесу ваши шали назад.

— А ты, Дикон?

— А я к матушке, — вздохнул тот. Не хотел идти, так всё равно придётся. — Стойте, — спохватился он. — Вам нравится чистописание?

Эдит и Дейдри переглянулись и покосились на ментора.

— Очень…

— А что вы думаете насчёт изучения кэналлийского языка?

— Кэналлийского?! — хором ахнули сёстры.

— Но, герцог, — попробовал вмешаться мэтр, — изучение кэналлийского не подобает высокородным девицам… И потом, что скажет эрэа Мирабелла?

— Вас должно волновать только что скажу я, — уведомил его Дик. — В противном случае можете собирать вещи.

Ментор, который всегда неплохо ориентировался в происходящем, уже назвал его герцогом, по собственному желанию, и был прав. Дик только начал чувствовать себя полноправным хозяином, но у него должно было получиться.

И всё же как не хватало рядом знакомого плеча!

Спустя неделю жизнь наладилась. Айрис уже почти поправилась и с нетерпением ожидала подарка, который Дик ей обещал. Подарок тем временем преспокойно жевал сено на конюшне и знать не знал о новой хозяйке. Эдит и Дейдри уже привыкли кутаться в шали, а слуги и солдаты привыкли друг к другу. Эрэа Мирабелла почти не выходила из своих комнат, а Дик каждый день являлся к дяде Эйвону, чтобы разбирать вместе с ним запутанную цифирь. Стражи неустанно несли караул возле комнаты с порохом, портной принялся за платья для герцогинь, и почти всё было хорошо.

Каждое утро солдаты отгребали снег со двора, расчищали дорожку к роднику, проминали лошадей, таскали воду, — в общем, делали то, что и велел им делать Дик. Тот каждый вечер до хрипоты рассказывал, на что похожа Оллария, как выглядит и ведёт себя Рокэ Алва и добрался уже до Варастийской кампании. Особенно осторожным надо было быть, рассказывая сёстрам об убийце их отца. Глаза Айрис так и горели, когда Дик говорил, как Алва искусен в искусстве боя. Она хотела узнать о другом, и Дик боялся рассказывать. Сестра безнадёжно влюблялась, но влюблялась не в Алву, а в того, кого придумала сама, и потом это причинило бы ей боль, которую она не заслужила.

Ещё его беспокоила матушка, которая отстранилась от всего, что происходило в замке без её ведома. Её словно не интересовали собственные дети, она равнодушно отнеслась к радости принарядившихся дочерей и после разговора с Диком больше не пыталась что-то у них отбирать. Дик не был с ней груб, но после их беседы герцогиня словно сломалась, и он не знал, чем тут помочь.

Замок заметало снегом, зима так и царапалась в окна, жгучим холодом проникала в щели. Дик велел заткнуть щели тряпьём и закрыть двери на верхние этажи и в нежилые коридоры. Стало немного теплее. Сам он быстро переехал из покоев отца, неудобных, вымерзших и слишком больших для него одного, в комнату на первом этаже, поближе к кухне. В ней больше подобало жить слуге, нежели хозяину, но он не обращал внимания на боязливый шёпот за спиной. Пусть думают что хотят, а он поступит так, как ему удобно.

Изредка, когда снегопад прекращался и закрывающие небо облака светлели, Дик приказывал оседлать Сону и доезжал до дороги, а потом возвращался. Сёстры пеняли ему за эти прогулки, боясь, что что-то случится, но он не слушался. У него было чувство, что среди заснеженных камней и елей ничего плохого с ним произойти не может. Камни едва слышно вздыхали, когда копыта Соны тревожили их сон, и это было много лучше постоянного ворчания замка, который так и не полюбил своего хозяина. Тишина за воротами была почти оглушительной. Дик с наслаждением слушал её, выдыхал облачка пара и пытался найти в небе хотя бы искру света, тёплого, ласкового, золотого. Он надеялся, что тот, о ком он думает, в такие моменты тоже поднимал голову вверх.

Через некоторое время прибыл гонец с письмом. Дик унёс к себе запечатанный конверт, словно драгоценную добычу, и долго не решался сломать печать с силуэтом распластавшейся в прыжке гончей. Ему казалось, что эта печать несёт беду. Потом он решился, уже приготовившись узнать самые ужасные новости, но из конверта выпал один-единственный листок, на котором был написан сонет — пара строк одним почерком, пара строк другим.