Земля

Ты умеешь вышивать и читать молитвы, ещё ездить на лошади — вот, пожалуй, и всё. Это жизнь герцогини, но порой всё может измениться в мгновение ока, и за тем, что привычно, проступит иное, то, что может напугать и полностью обезоружить.

— Мы же говорили про Алву… — произнесла Айрис. Её голос дрожал.

— Прости. — Дик потёр лицо рукой в перчатке. — Я слишком боюсь за тебя, а потому говорю то, что приходит в голову. Но про Алву я тебе тоже сейчас говорил. Ты видишь прекрасный образ, ты влюблена в убийцу нашего отца и уже, конечно, простила ему всё. Ведь это так романтично, верно? Но Алва — не рыцарь из легенды. Он пьёт и швыряет бутылки об стену, когда зол, он издевается над всем, что видит, просто потому, что по-другому не может. У него тени под глазами и скверный характер. Он может не спать три ночи подряд, а потом сорваться на войну и убить там столько людей, сколько не поместится на дороге от тракта к замку, если выстроить их в ряд.

Дик хотел сказать, что Алва нечеловечески устал от навязанной ему судьбы и почти никому не верит, но вовремя спохватился: ведь тогда Айрис почувствует себя избавительницей.

— В общем, он… Он человек, а не то, что тебе представилось по моим рассказам. И относиться к нему нужно как к человеку. Ты думаешь, что любишь его. Нет, не любишь. Это в свою сказку ты влюбилась, в ветер, который придёт по весне и обвенчается с тобой в нашей часовне, а потом заберёт тебя из опротивевшего замка в чудесные края. Этого не будет, Айрис.

В глазах сестры застыли слёзы, одна покатилась по румяной щеке. Дику было жаль Айрис, но он не мог иначе.

— Я не против того, чтобы ты вышла за него, даже порадуюсь, — продолжал он, зная, что каждое его слово — как острый лекарский нож, вырезающий застарелый гнойник. — Но когда ты примешь его таким, какой он есть, со всеми его странностями, с песнями по ночам и батареями пустых бутылок, со всеми его недостойными Человека Чести украшениями и благовониями, с его язвительностью, которая ранит, — ах, как она ранит, если не знать, что за ней стоит! — вот тогда это будет любовь, Айрис, не раньше.

Совершенно неподобающим герцогине образом Айрис шмыгнула носом и вытерла слезы бобровой муфтой.

— Это… так трудно! — воскликнула она.

— Вот ты и поняла, — вздохнул Дик. Он чувствовал себя бесконечно мудрым, и от этого было горько, но как-то светло. Всё правильно, и Айрис однажды повзрослеет и до конца поймёт то, что он говорил. И тогда, если всё получится, с упрямой Повелительницы Скал станется последовать за своим мужем на войну, предварительно перечитав все книги по стратегии и тактике. Станется собственными руками подносить ему по утрам отвар горичника. Главное — чтобы она не потеряла себя, не растворилась в этой заботе, не ждала в ответ любви, как собаки ждут подачки. Чтобы она стала равной Алве и чтобы дома его ждали не только слуги. Чтобы его дом стал крепостью не только благодаря крепким воротам и высоким стенам. Но об этом Айрис должна догадаться уже сама.

Дик взглянул на пустую дорогу. Снег уже присыпал следы копыт Соны и Бьянко, и они казались неглубокими ямками с размытыми краями.

— Поедем домой, Айрис, — сказал он тихо. — Ты замёрзла, устала, и тебе нужно побыть одной.

— Откуда ты знаешь? — встрепенулась та.

— Потому что на меня тоже однажды обрушивалась горькая правда, — признался Дик. — И я не хотел никого видеть, просто побыть наедине с этой правдой. И потом, я же твой брат.

Айрис ничего не говорила до самого замка, просто молча покачивалась в седле и смотрела перед собой, даже не заметив, как Дик забрал у неё поводья и повёл Бьянко сам.

— Дикон, — сказала она, когда кони проходили по подвесному мосту, — я хочу научиться фехтовать и стрелять и хочу научиться говорить по-кэналлийски, чтобы понимать родной язык моего будущего мужа.

Дик обернулся на неё. Лицо Айрис закаменело, словно маска, губы были сжаты, лоб прорезала морщина, выдающая страдание. Остановив коней, Дик наклонился и поцеловал сестру в холодную щёку, как будто благословил.

Теперь Дик по утрам терпеливо учил сестру, как правильно держать шпагу, но фехтовать с Айрис воистину стоило ему большого труда. Он решил, что не станет её слишком щадить, потому что хочет, чтобы она прожила как можно дольше. Айрис пришлось тяжко, но она не жаловалась, и Дик ждал, на сколько же её хватит.

Он отменил уроки у младших сестричек — Мирабелла отнеслась к этому известию равнодушно и отправилась молиться — и теперь каждое утро после завтрака они с сёстрами и Диего садились в одной из комнат, и теньент терпеливо учил их произносить кэналлийские слова. Если Айрис никак не давалось фехтование, несмотря на то, что она не жалела себя, то уж при изучении кэналлийского она оставила сестёр и брата далеко позади.

Дик совершенно забыл о прежней жизни в замке, когда ему приходилось простаивать на коленях в часовне, замаливая собственные грехи и грехи своего отца.