Земля

Теперь весь его день был наполнен по-настоящему полезными делами.

— Вы не собираетесь исповедоваться? — спросила однажды герцогиня. Их совместные трапезы ныне проходили в молчании, но теперь матушка вдруг решила его нарушить.

— Нет, эрэа, — вежливо ответил Дик, надеясь, что матушка удовлетворится этим его ответом и не станет чинить препятствий.

— Значит, вам есть что скрывать, Ричард? — спросила Мирабелла. Дик бросил на сестёр короткий взгляд. Айрис поняла его правильно и вскочила, с извинениями вытащив из-за стола младших.

Тяжёлая дверь закрылась за ними, и Дик дождался окончательной тишины.

— Мне есть что скрывать от людей, эрэа, — ответил он. — А от Него я ничего не скрою, как бы ни хотел.

Он специально сказал про Создателя. Матушке незачем было знать, что он начал сомневаться в его существовании и чем дальше, тем больше приходил к мысли, что если Создатель и был когда-то, то он уже давно оставил этот мир и люди должны учиться жить без него.

— Значит, на вас лежит тяжкий грех, Ричард, — утвердительно произнесла Мирабелла. — Я буду молиться за вас, чтобы вы обратили своё сердце к Создателю.

— Благодарю вас, матушка, — ответил Дик, и в столовой снова повисла тишина. Алва на его месте сказал бы что-нибудь язвительное, но Дик не мог найти подходящих слов и не хотел оскорблять герцогиню ещё сильнее, чем уже оскорбил. Он представлял, каково ей остаться в одиночестве, среди молитвенных книг, и ему становилось жутковато.

— Вы привели с собой вооружённых людей, — продолжила Мирабелла, — и мне не хочется проверять, какой приказ вы им отдадите, если я буду слишком вам мешать. Однако, не имея над вами и вашими сёстрами больше никакой власти, я буду молиться за вас денно и нощно.

Как и всегда, самое правильное решение оказалось самым на первый взгляд нелепым и неожиданным. Дик едва подавил жгучую обиду, а его рот уже сам собой изверг слова:

— Но перед тем как вы направитесь в часовню, я бы хотел, чтобы вы совершили со мной небольшую прогулку!

Мирабелла, которая собиралась что-то добавить, замолкла и посмотрела на него очень внимательно. Её губы были поджаты, в лице преобладало выражение, которого Дик не понял.

— Да, матушка. Вы ведь почти не выходите на улицу, — заговорил Дик уже увереннее. Что-то подсказывало, что он был неправ, когда после сурового разговора с герцогиней на несколько недель словно забыл о ней. — Я прикажу принести вам тёплую одежду!

Прогулка прошла почти в полном молчании, но оно не было тягостным. Дик, осторожно поддерживая матушку под руку, довёл её до места, откуда уже было видно фамильный камень Окделлов. Полустёртые временем, издалека головы вепрей напоминали покрытые шапками снега наросты. Он отметил для себя, что нужно будет как-нибудь подняться туда и посмотреть на них поближе.

— Я никогда не отдал бы такого приказа, — сухо ответил он, когда продрогшая Мирабелла впереди него вошла в замок. Матушка поняла, о чём он, и почувствовала, что он обижен.

— Создатель наградит вас за это, — сказала она. Дик зло сжал зубы, пока она не видела: то он грешник и заслуживает наказания, то ему суждена награда за то, что он не трогает мать и сестёр! Постепенно приучаясь думать своей головой, он начинал понимать, что с эсператизмом что-то не так. Однако у него не было времени, чтобы обращать на это внимание. Он просто жил, как получалось.

Вскоре Дик начал чувствовать себя рыбой, бьющейся об лёд. Он успевал переделать тысячу дел, как-то поддерживать мир в замке, но при этом чувствовал, что почти ничего не изменилось, а ещё — что у него почти не осталось сил. Он попробовал пару дней поваляться в постели — сочинял сонеты, разговаривал с сёстрами или просто спал, — но легче не стало.

— Ты слишком себя изводишь, Дикон, — посетовала Айрис, которая сама была рада тому, что тренировки на некоторое время прекратились. Дик ничего ей на это не сказал.

Пришла новая беда. Отдохнув, тело Дика настойчиво напоминало ему об иных удовольствиях, которым он привык предаваться раньше, и теперь горело чудовищной похотью. В недоумении Дик следил за тем, что с ним происходило: то он вдруг слишком задумчиво провожал взглядом располневшую Дейзи, то во время урока кэналлийского спохватывался, что чересчур пристально разглядывает Диего. По ночам ему снились такие вещи, что, будь он не грешником, а праведным эсператистом, умер бы от стыда. Стиснув зубы, он ласкал себя под одеялом, но облегчение не наступало или приходило только на краткий срок. Всё чаще Дик всерьёз подумывал о том, чтобы бросить всё и уехать в Олларию, и его останавливало только чувство долга. Он был обязан выполнить то, за чем приехал, и ничто не должно было ему помешать.

Вскоре даже дядя Эйвон начал замечать, что Дик слишком рассеян, путает цифры и подолгу смотрит в стену остановившимся взглядом. Граф Ларак списал это на усталость, и Дик был ему благодарен.