Земля

Однажды Дик облился холодной водой в надежде, что похоть отступит, но этого не случилось, а сам он едва не заболел. Тогда он стал выматываться ещё больше, помня, как в Варасте и Саграннах падал и засыпал без снов. Вставал он теперь ещё на час раньше, зевая, продирал глаза и тащился на верховую прогулку, едва только начинало светать. Ложился же ещё позже, вознаграждая себя за дневные труды ещё одной прогулкой во дворе замка. Часто он останавливался во дворе, смотрел на чёрное небо с точками звёзд и на освещённые окна замка, и тогда его мысли блуждали неведомо где. Он хотел бы сохранить в памяти эти минуты, зная, что наступит час, когда и он сам, и древний замок на горе, и его обитатели перестанут существовать. Эти воспоминания скрасили бы его жизнь. Дик больше не боялся луны, которая поднималась над крепостной стеной и освещала двор холодным светом. Он вспоминал другую луну, большую, поднимающуюся над шуршащей душной степью, и тогда не чувствовал холода.

Но наступало время идти спать, окна в замке гасли, и Дик брёл в свою комнату, которой не стыдился и едва ли уже замечал в её расположении что-то особенное. Иногда ночами его снова одолевало то, чему никак нельзя было дать волю, пока он находился в Надоре. Все дни стали сливаться для него в один, поэтому Дик очень удивился, когда Айрис вдруг сказала:

— Скоро весна! — и мечтательно вздохнула, рукой в перчатке касаясь нависшей над тропинкой еловой лапы.

С изумлением Дик огляделся вокруг и обнаружил, что за деревьями виднеется светло-жёлтый круг солнца, а небо как будто стало синее и выше.

— Весна? — переспросил он, нахмурившись. Это открытие выбило его из колеи: больше нельзя было жить по-прежнему, и его душа с радостью приготовилась ждать, когда же можно будет отправиться в Олларию.

— Да, — рассмеялась Айрис. — Ты дома уже четыре месяца, не заметил?

Дик молча покачал головой. Скоро сойдёт снег, оголятся скалы, деревья, придорожные камни, всё зацветёт, станет легче дышать, и он вспомнит ту бесконечно далёкую весну год назад, когда он ещё не жил и не умирал.

— Айрис, придумай мне имя, — вдруг попросил он. Сестра развернула Бьянко на узкой тропе.

— Имя? Какое имя? Тебя же зовут Дик! — воскликнула она с улыбкой, видимо, решив, что это какая-то игра.

— А какое бы имя ты дала мне, если бы видела впервые и я попросил бы угадать, как меня зовут? — не отставал Дик.

Айрис нахмурилась, задумавшись.

— Не знаю… — промолвила она. — Это обязательно было бы что-нибудь северное. Герхард или Дитрих…

— Ты думаешь, там обязательно была бы «д» и«х»? — спросил Дик.

— Понятия не имею. Тебя зовут Ричард, и я не вижу тебя другим, — заявила сестра. — Так что, едем назад?

Вскоре Дик с изумлением осознал, что близится весенний Излом.

— Отмечать?! — переспросила Дейзи, когда Дик пришёл на кухню с этим известием. — Сударь, так ведь герцогиня Мирабелла не жалует праздники, и потом…

Герцогиня носила траур уже шесть лет, в замке давно никто не веселился. Тем более, никто бы не посмел отмечать доэсператистский праздник.

— А ведь и за зимой весна бывает, — подала голос старая Нэн, которая сидела у очага и присматривала за похлёбкой. — Помню я, как Изломы-то отмечать. Вот смотри, сударь мой, сначала надо трапезу приготовить добрую, потом на ночь ворота оставить открытыми, чтобы зло не вошло, оно ведь в закрытые двери ломится, знаешь ли. Спать нельзя, свечи жечь надобно. После трапезы — беседу вести приличную, песни петь, а там и утро, утром и спать можно лечь…

— А не устроить ли нам охоту? — спросил Дик. Солдаты уже несколько раз охотились в лесу, но он ещё не присоединялся к ним.

К завтрашнему дню приготовления были окончены, голодные собаки выли во дворе, а герцогиня Мирабелла холодно спросила, куда он собрался. Дик ответил, втайне надеясь, что мать не желает ему смерти.

— Я благословляю вас, — произнесла матушка таким тоном, что Дик решил было, что она издевается. Потом он вспомнил, что она не знает об истинной цели охоты, и немного успокоился.

Охота продлилась весь день, отряд вернулся уже затемно, добыв нескольких зайцев и медведицу. Её огромную тушу сволокли по склону вниз, на тропу. Собаки прыгали вокруг и кусали медведицу за уши. Две вещи омрачали радость: Себастьян Оливарес провалился в расщелину между камней, обманчиво прикрытую снегом, и здорово ушибся, а ещё погиб старый Карас. Медведица распорола ему брюхо раньше, чем её успели застрелить.

Привели лошадей, впрягли в волокушу с тушей медведицы и потащили в замок. На другую лошадь взгромоздили Оливареса, и Дик, распорядившись, чтобы тело Караса не бросали, вместе с двумя другими солдатами помчался домой.

Остаток вечера прошёл в хлопотах, и Дик запомнил его отрывками. Оливареса напоили маковой настойкой, и он смог на некоторое время забыть о боли. Айрис плакала над Карасом, стоя на коленях посреди двора.