Земля

Поцелуи обдавали жаром, какая-то пряжка впивалась в живот, член касался грубой ткани штанов. Не выдержав, Дик застонал и протянул руку к сваленной в кучу одежде, подгребая к себе камзол.

— Масло… — прошептал он. Откуда в его камзоле флакон с маслом, он не знал, но это был сон, а во сне могло случиться что угодно. Нависнув над ним, Диего не глядя вытряхнул флакон из кармана. Дик снизу вверх смотрел на его лицо с горящими глазами и хищно раздувающимися ноздрями, а потом притянул к себе. Его совершенно не смущало, что у этой сцены девятнадцать потрясённых свидетелей.

Сон окончательно превратился в морок, и Дик закачался вверх-вниз на его золотых и розовых волнах. Распалённый Диего не церемонился: торопливо расстегнул штаны, огладил член измазанной в масле ладонью и начал вставлять. Дик с благодарными стонами подавался навстречу, словно не веря, что мучительная жажда прошлых месяцев наконец будет утолена. Диего раздвигал его, терзал податливую плоть нетерпеливыми толчками. Было больно, и Дик извивался на пронзившем его члене, запрокидывал голову, до крови закусывал губы. Диего старался вовсю, не заботясь, впрочем, о его удовольствии, но Дик и не заметил, когда стал кричать, а боль стала наслаждением. С каждым толчком он словно возносился всё выше и выше; волны морока из золотых стали огненными, они обжигали по-настоящему, как обжёг бы нагретый солнцем камень в два часа пополудни на краю поля, и это было невыносимо. Когда он почувствовал, как Диего излился в него, ему показалось, что сейчас он услышит шипение испаряющейся влаги.

Морено склонялся над ним, тяжело дыша и шаря по его лицу невидящим взглядом. Тёмные волосы прилипли ко лбу, и Дик, улыбаясь, отвёл их. Он весь горел, так и не получив удовлетворения, но это было нестрашно.

Дрожа, Диего приподнялся, кое-как попытался застегнуть штаны, оперся о ближайшую скамью. Он выглядел как лунатик, забредший далеко от дома в своём болезненном сне и проснувшийся в шаге от пропасти.

Дика тоже трясло, а морок мешал видеть лица. Трясущейся от напряжения и вожделения рукой он провёл себе по груди, по животу, зная, что за его пальцами следят голодные глаза. Приподнял член, погладил, выпустил, и тот тяжело шлёпнулся на живот. Огненные волны разомкнулись, и над ним склонился Лоркан Лири. Дик попытался что-то сказать, но получилось только схватить за рукав и потащить на себя. Кровь гулко билась в ушах, густая, словно он умирал в пустыне. Лири оказался тяжёлым, но Дик всё равно с благодарностью зарылся пальцами в его короткие рыжие волосы и пошире развёл ноги.

Лири повозился, расстёгивая штаны; за секунду передышки Дик огляделся и обнаружил в своём маленьком отряде разброд и шатание. Кто-то смотрел, не отрываясь, с побелевшими губами, кто-то без стеснения ласкал себя, кто-то отвернулся, и только Диего Морено привалился к скамье, бессмысленно глядя в потолок. Скоро они все станут его, как уже стал теньент, и никуда от этого не денутся, понял Дик.

Проникновение отвлекло его от этих мыслей, и он выгнулся, снова переживая боль и наслаждение. Лири обошёлся с ним совсем не так, как Морено: что-то шептал, прижавшись колючей щекой, даже пытался ласкать, оглаживая Дику бока и бёдра, но наконец и он поддался похоти и стал думать только о себе. Дика это вовсе не обидело, он и так брал то, что было ему нужно. Удовольствие только нарастало, и наконец при очередном толчке Дик судорожно вдохнул и кончил, судорожно дрыгая задранными ногами. Лоркан пролился в него и, ослабев, навалился всем телом.

Остальное слилось воедино, словно прикрытое яркой огненной пеленой. Дик брал их одного за другим, не в силах до конца утолить свою безумную жажду; при каждом толчке у него внутри всё хлюпало, как земля после дождя, но больно не было, только ещё пару раз обжигающий жар поднимался в нём, заставляя кричать и почти терять сознание. Ему нужно было их семя и немного сил, и он получал и то, и другое.

Как всё закончилось, он не помнил, да и вообще ничего не помнил после того, как оказавшийся последним Серхио Диас смачно поцеловал его в губы, словно благодаря за удовольствие. Всё закончилось, но светлые волны всё качали Дика и несли куда-то далеко над вершинами гор, над крохотными верхушками вековых елей, над укрытыми снегом полями.

Сон, догадался Дик в дремотном облегчении. Конечно же, это сон. Ему не хотелось открывать глаза, но пришлось.

Жаровня и свеча давно погасли, в окно пробивался хилый зимний рассвет. Дик пошевелился, разминая спину, затёкшую от неудобной позы, и замер, заливаясь краской стыда. Его сердце быстро билось во внезапном испуге: а если всё-таки не сон? Если всё это было на самом деле, просто потом он оделся и добрёл до своей комнаты, оставив в зале ошарашенных людей? Он поднялся и не почувствовал боли, что безмерно его успокоило. Конечно, просто похабный сон, от которого он испакостил штаны, а больше ничего. Кто бы выдержал двадцать мужчин и не умер после этого?