Фандом: Отблески Этерны. Неисповедимы пути Повелителя Скал, в котором проснулась его сила.
Добавить в моё избранное
127 мин, 34 сек 15589
Герцогиня Мирабелла лежала ничком на том самом месте, где вчера вечером Дик застал её молящейся.
Он подошёл словно во сне, на негнущихся ногах, жадно впитывая в память представшую перед ним картину. Слетевшая с ноги туфля — вероятно, его мать какое-то время билась в агонии. Раскинутые руки — наверное, царапала каменные плиты пола, а может быть, и нет. Растрепавшиеся волосы — не успела поправить причёску или просто не обратила внимания, сначала в гневе, потом в молитвенном экстазе. На затылке — запёкшаяся кровь и ещё что-то беловатое, похожее на желе.
Дик тихонько подтолкнул носком сапога увесистый обломок гипса, валяющийся рядом, и тот заскрежетал. Эхо подхватило скрежет, превратив в рычание камня, недовольного тем, что крови так мало. Потом Дик поднял голову наверх и безошибочно нашёл место, где скромная гипсовая лепнина на потолке Создателева дома откололась, чтобы убить единственную искренне верящую в Него из всех, кто был в замке.
— Слава Литу и хвала, очнулся!
Сморгнув, Дик приподнялся на постели, недоумевая, как он сюда попал. Ведь только что он стоял… Где он стоял, вспомнить не получалось.
— Нэн, а ты чего тут? — спросил он, щурясь на старуху, которая сидела в кресле рядом с его постелью.
— Как чего? — возмутилась та. — С тех пор как матушка ваша прибралась, так вы и не… Эй-эй-эй, сударь мой!
Сухая лапка залепила Дику оглушительную оплеуху, от которой зазвенело в голове. Дыхание перехватило. Вот что он забыл, потому что это было слишком страшно. Только что он стоял над холодным телом матери, которую убил своей колдовской волей, а теперь непонятно как оказался в постели, из которой Диего вытащил его час назад.
— Который час? — спросил Дик и начал выбираться из кровати. — Нужно распорядиться, чтобы её похоронили как полагается. Главное, кровь смойте. Наверное, нужен чепец, чтобы прикрыть… И как девочки? Кто с ними?
Нэн посмотрела на него с таким ужасом и жалостью, что он осёкся и замер, не завершив начатого движения.
— Сударь мой, — произнесла старуха таким тоном, будто разговаривала с буйнопомешанным. — Так герцогиню-то похоронили на прошлой неделе, вот уже пять дней будет… Ты что, совсем ничего не помнишь?
— Как… пять дней? — с усилием прошептал Дик. Только теперь он почувствовал, насколько слаб. Ему пришлось опуститься обратно на постель, и он смотрел на Нэн, едва сумев повернуть голову на подушке.
— Пять дней, сударь мой, — говорила Нэн, гладя его по макушке, словно когда-то давно в детстве. — А прибралась-то она и того больше, пока приготовили… Так в один день с Нэдом их и похоронили. Сиротинушка ты моя…
— Созда… — начал было Дик и осёкся. Только теперь он по-настоящему понял, как это, когда некому молиться. Понял, что чувствовал Алва, узнав о своём проклятии. Рыдания сдавили его горло, и он заплакал так, как не плакал никогда в жизни. Наконец он уже не мог всхлипывать, а просто выл, уткнувшись в подушку и кусая пальцы до крови. Нэн не уходила, а сидела рядом и гладила его то по руке, то по голове.
Когда Нэн убедилась, что он в состоянии её слышать, она заговорила, и Дик снова поплыл на мерных волнах её речи. Только теперь эти волны несли лишь горечь.
— Мы уж боялись, помешался ты совсем, сударь мой, — рассказывала она то, что Дик забыл. — Но к похоронам ты вроде ничего, ожил немного, даже поел сам, заставлять не пришлось. И всё-то совершилось чин по чину: в склепе герцогиню положили, как нужно, рядом с предками. Ты же и цветы к плите клал, разронял все — не помнишь? Дейдри ещё тебе на руки упала, сознания лишилась… А тогда дождь был, пока от склепа шли, промокли все, а заболел ты один. Кто от плаща отказался? — пожурила она его. — Как за тобой твой кэналлиец ни бегал, всё равно ты к вечеру уже слёг, горемычный. И вот спасали тебя, спасали, а только я, дура старая, догадалась про всё — и заговор, и веточки рябиновые, да вот, видишь, камень тебе к изголовью положила, горный хрусталь, чтобы чистым ты был, как он, чтобы хворь твоя ушла…
— Не надо камней, — сорванным голосом попросил Дик. — Не надо, никогда больше. Никаких камней. Я так не могу.
— Ты про что это? — нахмурилась Нэн.
У Дика уже не оставалось сил, чтобы терпеть боль.
— Это я её убил, — равнодушно сказал он. — Я хотел, чтобы она освободила замок от своего присутствия. Я хотел отвезти её в монастырь. Но камни поняли моё желание буквально.
Нэн молча продолжала гладить его по голове.
— Не знаю я, сударь мой, была в том твоя вина или нет, — сказала она наконец.
— Была! — выплюнул Дик. — Я должен был догадаться! Тогда, в Сагранне… вражеская армия уходила… Я бросил: чтоб им, мол, сквозь землю провалиться! — Он помолчал. — На то, что там от них осталось, говорят, страшно было смотреть…
— Вот что мне скажи, — проговорила Нэн, обдумав услышанное. — Хотел ты, чтоб герцогиня умерла? Чтоб армия погибла?
Он подошёл словно во сне, на негнущихся ногах, жадно впитывая в память представшую перед ним картину. Слетевшая с ноги туфля — вероятно, его мать какое-то время билась в агонии. Раскинутые руки — наверное, царапала каменные плиты пола, а может быть, и нет. Растрепавшиеся волосы — не успела поправить причёску или просто не обратила внимания, сначала в гневе, потом в молитвенном экстазе. На затылке — запёкшаяся кровь и ещё что-то беловатое, похожее на желе.
Дик тихонько подтолкнул носком сапога увесистый обломок гипса, валяющийся рядом, и тот заскрежетал. Эхо подхватило скрежет, превратив в рычание камня, недовольного тем, что крови так мало. Потом Дик поднял голову наверх и безошибочно нашёл место, где скромная гипсовая лепнина на потолке Создателева дома откололась, чтобы убить единственную искренне верящую в Него из всех, кто был в замке.
— Слава Литу и хвала, очнулся!
Сморгнув, Дик приподнялся на постели, недоумевая, как он сюда попал. Ведь только что он стоял… Где он стоял, вспомнить не получалось.
— Нэн, а ты чего тут? — спросил он, щурясь на старуху, которая сидела в кресле рядом с его постелью.
— Как чего? — возмутилась та. — С тех пор как матушка ваша прибралась, так вы и не… Эй-эй-эй, сударь мой!
Сухая лапка залепила Дику оглушительную оплеуху, от которой зазвенело в голове. Дыхание перехватило. Вот что он забыл, потому что это было слишком страшно. Только что он стоял над холодным телом матери, которую убил своей колдовской волей, а теперь непонятно как оказался в постели, из которой Диего вытащил его час назад.
— Который час? — спросил Дик и начал выбираться из кровати. — Нужно распорядиться, чтобы её похоронили как полагается. Главное, кровь смойте. Наверное, нужен чепец, чтобы прикрыть… И как девочки? Кто с ними?
Нэн посмотрела на него с таким ужасом и жалостью, что он осёкся и замер, не завершив начатого движения.
— Сударь мой, — произнесла старуха таким тоном, будто разговаривала с буйнопомешанным. — Так герцогиню-то похоронили на прошлой неделе, вот уже пять дней будет… Ты что, совсем ничего не помнишь?
— Как… пять дней? — с усилием прошептал Дик. Только теперь он почувствовал, насколько слаб. Ему пришлось опуститься обратно на постель, и он смотрел на Нэн, едва сумев повернуть голову на подушке.
— Пять дней, сударь мой, — говорила Нэн, гладя его по макушке, словно когда-то давно в детстве. — А прибралась-то она и того больше, пока приготовили… Так в один день с Нэдом их и похоронили. Сиротинушка ты моя…
— Созда… — начал было Дик и осёкся. Только теперь он по-настоящему понял, как это, когда некому молиться. Понял, что чувствовал Алва, узнав о своём проклятии. Рыдания сдавили его горло, и он заплакал так, как не плакал никогда в жизни. Наконец он уже не мог всхлипывать, а просто выл, уткнувшись в подушку и кусая пальцы до крови. Нэн не уходила, а сидела рядом и гладила его то по руке, то по голове.
Когда Нэн убедилась, что он в состоянии её слышать, она заговорила, и Дик снова поплыл на мерных волнах её речи. Только теперь эти волны несли лишь горечь.
— Мы уж боялись, помешался ты совсем, сударь мой, — рассказывала она то, что Дик забыл. — Но к похоронам ты вроде ничего, ожил немного, даже поел сам, заставлять не пришлось. И всё-то совершилось чин по чину: в склепе герцогиню положили, как нужно, рядом с предками. Ты же и цветы к плите клал, разронял все — не помнишь? Дейдри ещё тебе на руки упала, сознания лишилась… А тогда дождь был, пока от склепа шли, промокли все, а заболел ты один. Кто от плаща отказался? — пожурила она его. — Как за тобой твой кэналлиец ни бегал, всё равно ты к вечеру уже слёг, горемычный. И вот спасали тебя, спасали, а только я, дура старая, догадалась про всё — и заговор, и веточки рябиновые, да вот, видишь, камень тебе к изголовью положила, горный хрусталь, чтобы чистым ты был, как он, чтобы хворь твоя ушла…
— Не надо камней, — сорванным голосом попросил Дик. — Не надо, никогда больше. Никаких камней. Я так не могу.
— Ты про что это? — нахмурилась Нэн.
У Дика уже не оставалось сил, чтобы терпеть боль.
— Это я её убил, — равнодушно сказал он. — Я хотел, чтобы она освободила замок от своего присутствия. Я хотел отвезти её в монастырь. Но камни поняли моё желание буквально.
Нэн молча продолжала гладить его по голове.
— Не знаю я, сударь мой, была в том твоя вина или нет, — сказала она наконец.
— Была! — выплюнул Дик. — Я должен был догадаться! Тогда, в Сагранне… вражеская армия уходила… Я бросил: чтоб им, мол, сквозь землю провалиться! — Он помолчал. — На то, что там от них осталось, говорят, страшно было смотреть…
— Вот что мне скажи, — проговорила Нэн, обдумав услышанное. — Хотел ты, чтоб герцогиня умерла? Чтоб армия погибла?
Страница 32 из 35
