Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1918
Может, ей нужно рассказать? Утешить ее в горе?
Вопрос был вполне невинным, но шериф почему-то рассвирепел.
Он снова выхватил из кармана пачку, вытащил сигарету и крепко прикусил ее зубами.
— Не смейте, — прошипел он, грозя священнику своим толстым пальцем и лихорадочно обшаривая карманы в поисках зажигалки или спичек. — Не смейте приближаться к ней! Черт… я суеверен, святой отец, простите. Я не знаю, но мне кажется, что ваши проповеди… простите, но люди с ума сходят именно от них. Я простой человек, грешник, как и все, но видит Бог, я хочу, чтобы жизнь шла своим чередом! Я никого не хочу исправить, пусть все остаются прежними, только бы жили.
— Что вы такое говорите? — бледное усталое лицо священника вспыхнуло румянцем, и шериф, отчаянно чертыхаясь, бросился к выходу. Он не просто так крутился вокруг церкви, понял отец Томас. И о травке, которую распространяла сестра Натана, тоже не просто так рассказал. Шериф наивно полагал, что священник тоже причастен к распространению наркотиков — иначе как объяснить внезапное помешательство Кэт, смелость молоденькой Рози? Обдолбались чем-то, и потянуло на подвиги.
Вероятно, шериф даже верил в версию о сговоре между Рози и проповедником с целью погубить семью Натана, и потому нарочно рассказал ему о смерти проститутки, чтобы посмотреть на реакцию отца Томаса. Шериф ничего не мог доказать, и предъявить проповеднику тоже ничего не мог. У него были лишь его наблюдения и догадки, но ни одного доказательств, и он маялся не меньше терзаемого ужасной миссией священника.
Оба они пытались спасти людей, но каждый по-разному. И у обоих ничего не получалось.
— Я вас предупредил, — прокричал шериф, наконец, отыскав зажигалку. Он открыл двери, впуская в полумрак церкви солнечные лучи и тепло, и в залитом светом дверном проеме заклубился дым от его сигареты. — Не смейте приближаться к ней! Не то я и вас закрою. Для вас же лучше ее не видеть!
Он с грохотом захлопнул за собой двери, и в церкви снова стало темно и тихо.
Отец Томас остался один. Со стены на него взирали строгие глаза святого.
Проповедник отчасти ощутил облегчение оттого, что шериф не позволил ему увидеть наследницу Натана. Забившись в исповедальню, закрывшись там, священника, раскачиваясь на стуле взад-вперед, накрепко сцепив руки, быстро-быстро шептал молитвы, чувствуя, как липкий пот ползет по спине.
— Может, шериф прав, и я свожу людей с ума? — произнес он вслух. В тишине его голос прозвучал дико, отец Томас напугался еще больше и закачался сильнее, словно пытаясь убаюкать, успокоить себя. — Господи, за что. За что ты возложил на меня такую страшную миссию — карать грешников?! Я не готов, нет, Господи! Я не могу! Избавь, Господи, пощади! Я был глуп, Господи, я ошибался, но ведь все ошибаются! Прости меня, Господи, прости неразумное чадо твое! Избавь, Господи! Я не хочу, не хочу…
Голос священника перешел в невнятное бормотание и всхлипывания, отец Томас уткнулся лицом в ладони и разрыдался. Но у его сурового карающего божества, похоже, были свои планы на жизнь проповедника, вне зависимости от желаний самого человека.
«Неблагодарный, — прогремел грозный голос, распадаясь на трепещущие звуки, то скребущие слух металлическими жуткими нотками, то ласкающие нежной песней. — Ересь, ересь, Я слышу ересь! Ты отказываешься нести слово Мое грешникам?! Ты жалеешь тех, кто презрел Мои законы и законы человеческие?! Ты не желаешь им больше спасения?! Они грешники, грешники, грешники!»
— Прости нас всех, Господи! — рыдая, выкрикнул священник, трясясь, как осиновый лист. Наверное, так боятся жертвы, восходящие на эшафот, такой ужас охватывает тех, кто осознает, что живет последние минуты.
«Жалеешь о даре Моем? — взревел голос. — Хочешь избавиться, грешник?! Так возьми же нож и отсеки язык свой! Избавь людей от Слова Моего, принеси в жертву их грехам себя, как это сделал Сын Мой, как это делали святые мученики, возлюбившие людей больше своей грешной плоти!»
— Я не могу, не могу, Господи, — выл священник, кусая пальцы. Одна мысль о том, что нож коснется его языка, надавит, проведя первую полосу, щипающую и жгущую, которая затем разрастется в чудовищную, острую, терзающую боль, приводила священника в исступление, и он в истерике сучил ногами, словно отталкивая страшные видения.
«Тогда повинуйся мне, грешник! Ты — мой раб, твоя душа принадлежит мне! Так что встань и иди к ней!»
— Куда, Господи?!
«Грешница, что скрывает от тебя законник! Грешница, грешница! Ты слышал, что он говорил о ней. Блуд, похоть, грехи — и он защищает ее, не позволяет очистить ее Словом Моим?! Иди к ней. Принеси ей слово мое».
— Господи… но тогда шериф арестует меня… мне тогда несдобровать, Господи!
«Иди! Или гнев Мой обрушится на тебя!»
Пара месяцев прошла для отца Томаса как во сне, в дурном сне, наполненном тошнотворным ужасом.
Вопрос был вполне невинным, но шериф почему-то рассвирепел.
Он снова выхватил из кармана пачку, вытащил сигарету и крепко прикусил ее зубами.
— Не смейте, — прошипел он, грозя священнику своим толстым пальцем и лихорадочно обшаривая карманы в поисках зажигалки или спичек. — Не смейте приближаться к ней! Черт… я суеверен, святой отец, простите. Я не знаю, но мне кажется, что ваши проповеди… простите, но люди с ума сходят именно от них. Я простой человек, грешник, как и все, но видит Бог, я хочу, чтобы жизнь шла своим чередом! Я никого не хочу исправить, пусть все остаются прежними, только бы жили.
— Что вы такое говорите? — бледное усталое лицо священника вспыхнуло румянцем, и шериф, отчаянно чертыхаясь, бросился к выходу. Он не просто так крутился вокруг церкви, понял отец Томас. И о травке, которую распространяла сестра Натана, тоже не просто так рассказал. Шериф наивно полагал, что священник тоже причастен к распространению наркотиков — иначе как объяснить внезапное помешательство Кэт, смелость молоденькой Рози? Обдолбались чем-то, и потянуло на подвиги.
Вероятно, шериф даже верил в версию о сговоре между Рози и проповедником с целью погубить семью Натана, и потому нарочно рассказал ему о смерти проститутки, чтобы посмотреть на реакцию отца Томаса. Шериф ничего не мог доказать, и предъявить проповеднику тоже ничего не мог. У него были лишь его наблюдения и догадки, но ни одного доказательств, и он маялся не меньше терзаемого ужасной миссией священника.
Оба они пытались спасти людей, но каждый по-разному. И у обоих ничего не получалось.
— Я вас предупредил, — прокричал шериф, наконец, отыскав зажигалку. Он открыл двери, впуская в полумрак церкви солнечные лучи и тепло, и в залитом светом дверном проеме заклубился дым от его сигареты. — Не смейте приближаться к ней! Не то я и вас закрою. Для вас же лучше ее не видеть!
Он с грохотом захлопнул за собой двери, и в церкви снова стало темно и тихо.
Отец Томас остался один. Со стены на него взирали строгие глаза святого.
Проповедник отчасти ощутил облегчение оттого, что шериф не позволил ему увидеть наследницу Натана. Забившись в исповедальню, закрывшись там, священника, раскачиваясь на стуле взад-вперед, накрепко сцепив руки, быстро-быстро шептал молитвы, чувствуя, как липкий пот ползет по спине.
— Может, шериф прав, и я свожу людей с ума? — произнес он вслух. В тишине его голос прозвучал дико, отец Томас напугался еще больше и закачался сильнее, словно пытаясь убаюкать, успокоить себя. — Господи, за что. За что ты возложил на меня такую страшную миссию — карать грешников?! Я не готов, нет, Господи! Я не могу! Избавь, Господи, пощади! Я был глуп, Господи, я ошибался, но ведь все ошибаются! Прости меня, Господи, прости неразумное чадо твое! Избавь, Господи! Я не хочу, не хочу…
Голос священника перешел в невнятное бормотание и всхлипывания, отец Томас уткнулся лицом в ладони и разрыдался. Но у его сурового карающего божества, похоже, были свои планы на жизнь проповедника, вне зависимости от желаний самого человека.
«Неблагодарный, — прогремел грозный голос, распадаясь на трепещущие звуки, то скребущие слух металлическими жуткими нотками, то ласкающие нежной песней. — Ересь, ересь, Я слышу ересь! Ты отказываешься нести слово Мое грешникам?! Ты жалеешь тех, кто презрел Мои законы и законы человеческие?! Ты не желаешь им больше спасения?! Они грешники, грешники, грешники!»
— Прости нас всех, Господи! — рыдая, выкрикнул священник, трясясь, как осиновый лист. Наверное, так боятся жертвы, восходящие на эшафот, такой ужас охватывает тех, кто осознает, что живет последние минуты.
«Жалеешь о даре Моем? — взревел голос. — Хочешь избавиться, грешник?! Так возьми же нож и отсеки язык свой! Избавь людей от Слова Моего, принеси в жертву их грехам себя, как это сделал Сын Мой, как это делали святые мученики, возлюбившие людей больше своей грешной плоти!»
— Я не могу, не могу, Господи, — выл священник, кусая пальцы. Одна мысль о том, что нож коснется его языка, надавит, проведя первую полосу, щипающую и жгущую, которая затем разрастется в чудовищную, острую, терзающую боль, приводила священника в исступление, и он в истерике сучил ногами, словно отталкивая страшные видения.
«Тогда повинуйся мне, грешник! Ты — мой раб, твоя душа принадлежит мне! Так что встань и иди к ней!»
— Куда, Господи?!
«Грешница, что скрывает от тебя законник! Грешница, грешница! Ты слышал, что он говорил о ней. Блуд, похоть, грехи — и он защищает ее, не позволяет очистить ее Словом Моим?! Иди к ней. Принеси ей слово мое».
— Господи… но тогда шериф арестует меня… мне тогда несдобровать, Господи!
«Иди! Или гнев Мой обрушится на тебя!»
Пара месяцев прошла для отца Томаса как во сне, в дурном сне, наполненном тошнотворным ужасом.
Страница 15 из 22
