Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1919
С упертостью маньяка, ухищрениями, от прихожан он разузнал все о девушке, о сестре Натана. Мери-Энн, так ее звали. Ее дело рассмотрели в кратчайший срок, судья стукнул молотком, и она получила несколько месяцев заключения. Теперь она мыла полы в тюрьме и была надежно упрятана от священника.
Отец Томас подозревал, что тут не обошлось без шерифа.
Провинность девушки была совсем ничтожна, попалась она впервые. Злые языки говорили, что судья был слишком свиреп и пристрастен, ведь за Мери-Энн просили, и адвокат нашел кучу смягчающих обстоятельств, в том числе и гибель Натана. Мол, девушка была потрясена его смертью и пыталась забыться. Но судья не внял этим доводам, и отец Томас с тоской думал, что на этом суровом решении настоял шериф. Упрятал девушку за решетку. Какое точное выражение… упрятал…
Подальше от священника и карающего Слова Господня.
Голос сурового Бога молчал, но отцу Томасу не надо было его слышать, чтобы знать, что за ним неотступно наблюдают высшие силы. Это молчание и постоянное любопытное внимание — словно Бог развлекался, проверяя, на что же отважится этот крохотный, трусливый человечек, — угнетали отца Томаса. Он похудел, стал похож на тень самого себя, сделался нервным и все чаще отказывался говорить с людьми.
«Господи, избавь!»
Дважды он серьезно задумывался о том, чтобы лишить себя языка, а однажды даже решился. Он подготовил все с особым тщанием — запись, которую он прокрутит в службу спасения, обезболивающее, телефон, перевязочные материалы (хотя как перевязать язык?) и острый нож, который точил и правил чуть ли не неделю, чтобы тот стал не просто острым — неимоверно острым.
Разложив прыгающими пальцами все необходимое на столе, отец Томас наглотался таблеток и, зажав ледяными пальцами кончик языка, вытащил его как можно дальше наружу и решительно полоснул ножом.
Но, то ли таблетки не подействовали, то ли нож был недостаточно острым, но больно священнику было неимоверно.
Он выл, зажимая кровоточащий рот руками, и рыдал, понимая, что не способен на подвиг великомученичества. Значит, оставался один путь — донести карающее Слово Божие…
Мери-Энн возила тряпкой по белому плиточному полу и размышляла о пустяках. В частности, об этой тряпке. Если в ведро добавить побольше кислоты из розовой бутылки, то через десяток уборок тряпка истлеет и превратится в рваную сеть с крупными ячейками бесчисленных дырок, а белые плитки станут шершавыми и начнут крошиться. В жизни главное — не переборщить. С кислотой это поучалось, с жизнью — нет.
Мери-Энн никогда не любила Натана. Он и в детстве был ненормальным, дрался, буянил. Все, что ему было нужно, он отстаивал кулаками. Он был младше Мери-Энн, но отнять у нее что-то для него не было проблемой, а родители беспрестанно повторяли как заклинание одну и ту же фразу: «Ну ты же старше!»
Под этим девизом Натану доставалось все самое лучшее. Ему оплатили престижный университет, помогли устроиться в жизни. Вероятно то, что он сумел сделать карьеру, было вовсе не потому, что его больше опекали, а потому, что он стремился к этому. Стремился учиться, работать, чего-то добиться. Он делился своими амбициозными планами с родителями, и те млели от того, какой же умный сынок у них растет. В возрасте, когда все мальчишки бегают по вечеринкам, чтобы там глотнуть алкоголя, или играют в футбол, Натан больше общался с дядюшкой — пыльным старым адвокатом, — чем со сверстникам, тискающими девчонок по углам.
Мери-Энн была обычной.
Училась, как все, и вечеринки посещала. Любила оттянуться и о будущем не заморачивалась. Мать говорила, что Мери-Энн очень легкомысленна, а отец однажды вкатил звонкую пощечину, ощутив от дочери запах алкоголя.
В семье не без урода — так вот этим уродом Мери-Энн и была. Она покуривала травку в старших классах и однажды, чуток перебрав, решила подкинуть пакетик в карман куртки Натана. Просто так, из вредности. Ей хотелось послушать, как он будет оправдываться, как жалко заблеет — и это после всех важных, серьезных речей, которым он обычно потчевал предков!
Скандал был до небес. Во-первых, Натан не стушевался, выкинул пакет из кармана на стол на всеобщее обозрение и преспокойно сказал «это не мое». Во-вторых, предки сразу просекли, чье это, и задали Мери-Энн серьезную трепку. Клеймо наркоманки прилипло к ней сразу же, мать потом тщательно проверяла ее карманы на наличие крошек табака и прочего. Мери-Энн тихо ненавидела Натана, хотя, конечно, в той ситуации была виновата сама.
И вот итог. Он — успешный бизнесмен, богатый и уважаемый человек в городе, а она моет тюремные полы драной серой тряпкой. Кислота разъедает всю грязь, оставляя плитки под ногами ослепительно-белыми.
«И все же, — злорадно думала Мери-Энн, выкручивая тряпку над ведром, — он теперь лежит в могиле, а я буду жить в его доме и проматывать заработанные им денежки, ха-ха!»
— К тебе посетитель, дешевка.
Отец Томас подозревал, что тут не обошлось без шерифа.
Провинность девушки была совсем ничтожна, попалась она впервые. Злые языки говорили, что судья был слишком свиреп и пристрастен, ведь за Мери-Энн просили, и адвокат нашел кучу смягчающих обстоятельств, в том числе и гибель Натана. Мол, девушка была потрясена его смертью и пыталась забыться. Но судья не внял этим доводам, и отец Томас с тоской думал, что на этом суровом решении настоял шериф. Упрятал девушку за решетку. Какое точное выражение… упрятал…
Подальше от священника и карающего Слова Господня.
Голос сурового Бога молчал, но отцу Томасу не надо было его слышать, чтобы знать, что за ним неотступно наблюдают высшие силы. Это молчание и постоянное любопытное внимание — словно Бог развлекался, проверяя, на что же отважится этот крохотный, трусливый человечек, — угнетали отца Томаса. Он похудел, стал похож на тень самого себя, сделался нервным и все чаще отказывался говорить с людьми.
«Господи, избавь!»
Дважды он серьезно задумывался о том, чтобы лишить себя языка, а однажды даже решился. Он подготовил все с особым тщанием — запись, которую он прокрутит в службу спасения, обезболивающее, телефон, перевязочные материалы (хотя как перевязать язык?) и острый нож, который точил и правил чуть ли не неделю, чтобы тот стал не просто острым — неимоверно острым.
Разложив прыгающими пальцами все необходимое на столе, отец Томас наглотался таблеток и, зажав ледяными пальцами кончик языка, вытащил его как можно дальше наружу и решительно полоснул ножом.
Но, то ли таблетки не подействовали, то ли нож был недостаточно острым, но больно священнику было неимоверно.
Он выл, зажимая кровоточащий рот руками, и рыдал, понимая, что не способен на подвиг великомученичества. Значит, оставался один путь — донести карающее Слово Божие…
Мери-Энн возила тряпкой по белому плиточному полу и размышляла о пустяках. В частности, об этой тряпке. Если в ведро добавить побольше кислоты из розовой бутылки, то через десяток уборок тряпка истлеет и превратится в рваную сеть с крупными ячейками бесчисленных дырок, а белые плитки станут шершавыми и начнут крошиться. В жизни главное — не переборщить. С кислотой это поучалось, с жизнью — нет.
Мери-Энн никогда не любила Натана. Он и в детстве был ненормальным, дрался, буянил. Все, что ему было нужно, он отстаивал кулаками. Он был младше Мери-Энн, но отнять у нее что-то для него не было проблемой, а родители беспрестанно повторяли как заклинание одну и ту же фразу: «Ну ты же старше!»
Под этим девизом Натану доставалось все самое лучшее. Ему оплатили престижный университет, помогли устроиться в жизни. Вероятно то, что он сумел сделать карьеру, было вовсе не потому, что его больше опекали, а потому, что он стремился к этому. Стремился учиться, работать, чего-то добиться. Он делился своими амбициозными планами с родителями, и те млели от того, какой же умный сынок у них растет. В возрасте, когда все мальчишки бегают по вечеринкам, чтобы там глотнуть алкоголя, или играют в футбол, Натан больше общался с дядюшкой — пыльным старым адвокатом, — чем со сверстникам, тискающими девчонок по углам.
Мери-Энн была обычной.
Училась, как все, и вечеринки посещала. Любила оттянуться и о будущем не заморачивалась. Мать говорила, что Мери-Энн очень легкомысленна, а отец однажды вкатил звонкую пощечину, ощутив от дочери запах алкоголя.
В семье не без урода — так вот этим уродом Мери-Энн и была. Она покуривала травку в старших классах и однажды, чуток перебрав, решила подкинуть пакетик в карман куртки Натана. Просто так, из вредности. Ей хотелось послушать, как он будет оправдываться, как жалко заблеет — и это после всех важных, серьезных речей, которым он обычно потчевал предков!
Скандал был до небес. Во-первых, Натан не стушевался, выкинул пакет из кармана на стол на всеобщее обозрение и преспокойно сказал «это не мое». Во-вторых, предки сразу просекли, чье это, и задали Мери-Энн серьезную трепку. Клеймо наркоманки прилипло к ней сразу же, мать потом тщательно проверяла ее карманы на наличие крошек табака и прочего. Мери-Энн тихо ненавидела Натана, хотя, конечно, в той ситуации была виновата сама.
И вот итог. Он — успешный бизнесмен, богатый и уважаемый человек в городе, а она моет тюремные полы драной серой тряпкой. Кислота разъедает всю грязь, оставляя плитки под ногами ослепительно-белыми.
«И все же, — злорадно думала Мери-Энн, выкручивая тряпку над ведром, — он теперь лежит в могиле, а я буду жить в его доме и проматывать заработанные им денежки, ха-ха!»
— К тебе посетитель, дешевка.
Страница 16 из 22
