Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1920
Надзирательница сразу Мери-Энн невзлюбила. С первого взгляда, с первого дня. То ли за то, что Мери-Энн была хороша собой — стройная, с роскошными каштановыми волосами, зеленоглазая, — то ли за то, что в старших классах Мери-Энн увела у нее единственного ухажера, который на нее позарился. Глядя на ее прыщавое лицо и крепко сжатые тонкие ярко-красные губы, Мери-Энн со смехом подумала, что, кажется, тот невзрачный, робкий мальчик был для будущей надзирательницы последним шансом. Неудобно получилось, ха-ха-ха.
Думала об этом и сама надзирательница, глядя на заключенную выпуклыми, как у рыбы, бесцветными глазами.
— Шериф запретил мне личные встречи, — едко заметила Мери-Энн, стаскивая с рук большие резиновые перчатки, поблескивающие от влаги.
Надзирательница, покачиваясь на носках начищенных до блеска ботинок, некоторое время молча рассматривала нахальную заключенную, словно размышляя о чем-то.
Это была толстая, слоноподобная женщина, идеально выглаженные форменные брюки плотно обтягивали ее жирные ляжки, ремень, передавливающий ее необъятное круглое брюхо, делал женщину похожей на гусеницу. У нее было тяжелое, вечно хмурое некрасивое лицо, двойной подбородок, переходящий в короткую мощную шею, и мышиного цвета волосы, собранные в тощий хвостик. Мэри-Энн даже в мешковатой робе заключенной была красивее и привлекательнее ее.
— Шерифа нет, — грубо ответила надзирательница. — А пришел священник. Не бойся, он не покусает тебя.
— Священник? — расхохоталась Мери-Энн. — Я еще не собираюсь умирать, и каяться — тоже! Зачем мне священник? Пусть катится ко всем чертям!
— Он хочет поговорить с тобой, — рявкнула надзирательница. — И тебя никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет.
Надзирательница загремела ключами, отпирая скрипучую решетку, Мери-Энн лишь пожала плечами и покачала головой, насмехаясь над надзирательницей.
Священник проскользнул в открытые двери поспешно, словно боялся, что надзирательница передумает и выгонит его прочь. Он ступал бесшумно, как привидение, его черная сутана отражалась чернильным пятном на мокром полу.
— Чего надо, святой отец? — небрежно поинтересовалась Мэри-Энн небрежно, скрещивая руки на груди, с нехорошим прищуром рассматривая изможденное лицо отца Томаса. — Ты что, йод пил?
Ее насмешка адресовалась обветренным, обожженным губам отца Томаса, и тот поспешно закрыл их рукой.
— Сигареткой не угостите девушку, святой отец?
Проповедник лишь покачал головой, все так же судорожно закрывая рот рукой, словно удерживая ею рвущийся наружу словесный поток.
— Так чего надо-то? — все так же небрежно спросила Мери-Энн, уже немного недоумевая. Священник был странный: он неловко топтался на мокром полу, мялся, словно не хотел говорить то, ради чего пришел.
— Что-нибудь не так? — быстро сказала Мери-Энн. На ее хорошеньком личике отразилась веселая злоба, она топнула ногой и расхохоталась. — Я так и знала! Этот говнюк, Натан — он все завещал церкви, да?! Тебе, святой отец? То есть, не я буду жить на полную катушку, а ты? Ну, отлично! Святоша, а ты ловкий пройдоха, надо же — так ловко обойти меня на повороте!
Отец Томас мучительно молчал.
— Этот говнюк, — орала Мери-Энн, багровея от злости, — всю жизнь мне испоганил! Ненавижу, ненавижу! Все и всегда доставалось ему, он ничем со мной не делился, да еще и отнимал! И после смерти подосрать мне умудрился, мудак! Да почему некоторым достается все, а мне — ничего?!
Священник, зажимая рот руками, вертелся на месте, суча ногами, словно от сильной боли, мыча что-то нечленораздельное и рыдая, и Мери-Энн восприняла его слезы как дешевое представление, кривляние. Святоша наверняка делает вид, что Натан его лучший друг, и смерть ублюдка сильно огорчает его, а злые слова Мери-Энн, кинутые в адрес усопшего, просто кощунственны, и бла-бла-бла.
— Прекрати этот балаган! — яростно закричала девушка, ухватив священника за руку и с силой отнимая дрожащую ладонь мужчины от его уродливо перекошенного лица.
— Завистница, завистница! — выплеснулось из груди отца Томаса мучительно, его вырвало этими словами, и остановить страшного словесного потока он уже не мог. Его руки были словно плотиной на реке, удерживающей ее воды, но плотина рухнула, и поток был неукротим. Его губами как будто кто-то другой говорил, отец Томас корчил ужасные гримасы, стараясь замолчать, закрыть рот, но у него не получалось. — Ты погубила свою душу завистью!
Голос священника был жутким. В нем звучали и безумный хохот, и карканье воронов, и яростное проклятье, но Мэри-Энн была не из слабонервных. Злость затопила ее разум, все эти дешевые спецэффекты ей были до лампочки.
— Да пошел ты, козел! — орала она, распаляясь. — Зависть? Да, я завидовала ему! А хер ли мне оставалось делать, если из-за него меня выкинули на свалку, на обочину жизни?!
— Покайся в своем грехе!
Думала об этом и сама надзирательница, глядя на заключенную выпуклыми, как у рыбы, бесцветными глазами.
— Шериф запретил мне личные встречи, — едко заметила Мери-Энн, стаскивая с рук большие резиновые перчатки, поблескивающие от влаги.
Надзирательница, покачиваясь на носках начищенных до блеска ботинок, некоторое время молча рассматривала нахальную заключенную, словно размышляя о чем-то.
Это была толстая, слоноподобная женщина, идеально выглаженные форменные брюки плотно обтягивали ее жирные ляжки, ремень, передавливающий ее необъятное круглое брюхо, делал женщину похожей на гусеницу. У нее было тяжелое, вечно хмурое некрасивое лицо, двойной подбородок, переходящий в короткую мощную шею, и мышиного цвета волосы, собранные в тощий хвостик. Мэри-Энн даже в мешковатой робе заключенной была красивее и привлекательнее ее.
— Шерифа нет, — грубо ответила надзирательница. — А пришел священник. Не бойся, он не покусает тебя.
— Священник? — расхохоталась Мери-Энн. — Я еще не собираюсь умирать, и каяться — тоже! Зачем мне священник? Пусть катится ко всем чертям!
— Он хочет поговорить с тобой, — рявкнула надзирательница. — И тебя никто не спрашивает, хочешь ты этого или нет.
Надзирательница загремела ключами, отпирая скрипучую решетку, Мери-Энн лишь пожала плечами и покачала головой, насмехаясь над надзирательницей.
Священник проскользнул в открытые двери поспешно, словно боялся, что надзирательница передумает и выгонит его прочь. Он ступал бесшумно, как привидение, его черная сутана отражалась чернильным пятном на мокром полу.
— Чего надо, святой отец? — небрежно поинтересовалась Мэри-Энн небрежно, скрещивая руки на груди, с нехорошим прищуром рассматривая изможденное лицо отца Томаса. — Ты что, йод пил?
Ее насмешка адресовалась обветренным, обожженным губам отца Томаса, и тот поспешно закрыл их рукой.
— Сигареткой не угостите девушку, святой отец?
Проповедник лишь покачал головой, все так же судорожно закрывая рот рукой, словно удерживая ею рвущийся наружу словесный поток.
— Так чего надо-то? — все так же небрежно спросила Мери-Энн, уже немного недоумевая. Священник был странный: он неловко топтался на мокром полу, мялся, словно не хотел говорить то, ради чего пришел.
— Что-нибудь не так? — быстро сказала Мери-Энн. На ее хорошеньком личике отразилась веселая злоба, она топнула ногой и расхохоталась. — Я так и знала! Этот говнюк, Натан — он все завещал церкви, да?! Тебе, святой отец? То есть, не я буду жить на полную катушку, а ты? Ну, отлично! Святоша, а ты ловкий пройдоха, надо же — так ловко обойти меня на повороте!
Отец Томас мучительно молчал.
— Этот говнюк, — орала Мери-Энн, багровея от злости, — всю жизнь мне испоганил! Ненавижу, ненавижу! Все и всегда доставалось ему, он ничем со мной не делился, да еще и отнимал! И после смерти подосрать мне умудрился, мудак! Да почему некоторым достается все, а мне — ничего?!
Священник, зажимая рот руками, вертелся на месте, суча ногами, словно от сильной боли, мыча что-то нечленораздельное и рыдая, и Мери-Энн восприняла его слезы как дешевое представление, кривляние. Святоша наверняка делает вид, что Натан его лучший друг, и смерть ублюдка сильно огорчает его, а злые слова Мери-Энн, кинутые в адрес усопшего, просто кощунственны, и бла-бла-бла.
— Прекрати этот балаган! — яростно закричала девушка, ухватив священника за руку и с силой отнимая дрожащую ладонь мужчины от его уродливо перекошенного лица.
— Завистница, завистница! — выплеснулось из груди отца Томаса мучительно, его вырвало этими словами, и остановить страшного словесного потока он уже не мог. Его руки были словно плотиной на реке, удерживающей ее воды, но плотина рухнула, и поток был неукротим. Его губами как будто кто-то другой говорил, отец Томас корчил ужасные гримасы, стараясь замолчать, закрыть рот, но у него не получалось. — Ты погубила свою душу завистью!
Голос священника был жутким. В нем звучали и безумный хохот, и карканье воронов, и яростное проклятье, но Мэри-Энн была не из слабонервных. Злость затопила ее разум, все эти дешевые спецэффекты ей были до лампочки.
— Да пошел ты, козел! — орала она, распаляясь. — Зависть? Да, я завидовала ему! А хер ли мне оставалось делать, если из-за него меня выкинули на свалку, на обочину жизни?!
— Покайся в своем грехе!
Страница 17 из 22
