Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1921
— зловеще завывал отец Томас. Его все еще тошнило словами, выворачивало наизнанку, корежа тело. С ним словно припадок случился, он брызгал слюной и визжал. Мужчина выглядел безумно и отвратительно, как юродивый, но Мери-Энн не спешила покинуть поле боя и оставить этого ненормального брызгать слюной в одиночестве.
— Да сейчас прям!
— Твой поганый рот изрыгает то, чем полна твоя мерзкая душонка — богохульную ересь, зависть проточила тебя как черная гниль, проросла в самое сердце! — зловеще клекотал пастырь. — Отрекись от слов своих, забудь их, забудь саму возможность произносить их! Очистись и отрекись, грешница, от своей гнилостной грязи, наполнившей тебя через край!
Мэри-Энн вдруг осеклась и вздрогнула, замолчав. Странная тень легла на ее лицо, отец Томас, увидев выражение знакомого ему безумия, зарыдал, но гневные слова уже были сказаны, и жертва услышала их.
Мери-Энн отшатнулась, отступила от проклинающего ее пастыря, наклонилась и легко подхватила бутылку с кислотой, которой чистила унитазы и которую добавляла в воду, чтобы лучше отмывалась грязь от пола.
С кислотой не переборщить у нее всегда получалось…
В один поворот она сорвала крышку и, запрокинув голову и раскрыв пошире рот, одним движением опрокинула едкую жидкость в себя.
Кислота плеснулась на кожу, в рот, содрав тонкую пленку слизистой и сделав его мгновенно ярко-красным, полным крови, потекла по лицу и по шее, прочерчивая белесые дорожки, которые пузырились и растекались красными ручьями.
— Не-е-ет! — взвыл священник в отчаянии, бросаясь на помощь девушке, но она ловко увернулась от него, на ходу продолжая глотать кислоту, присосавшись к бутылке, словно умирающий от жажды — к воде. От едких паров, ударивших ей в нос, она поперхнулась и закашлялась, обдав все кругом окрашенными кровью брызгами, проглоченная кислота фонтаном брызнула из носа. Девушка упала на четвереньки, сипло дыша, словно астматик на последнем издыхании. Ее вывернуло, на белоснежный пол вывалились красно-черные ошметки, сгустки — сгоревшая слизистая ее пищевода, желудка, обожженной трахеи. Сожженный рот расползся, словно мышцы полурастворились, покрылся пузырями, вспух и потерял всякую форму, но девушка с маниакальным упорством, не произнося ни звука, вновь ухватила бутылку и присосалась к ней расквашенными, разбухшими, шипящими пузырьками губами. Пить она могла с трудом, потому что обожженное горло распухло, и тогда она безумно и упрямо опрокинула остатки кислоты себе на голову, на макушку и на лицо, смывая шипящими на коже потоками волосы, брови, ресницы, превращая глаза в кипящую скользкую массу.
Отец Томас с воем ползал по залитому кислотой и кровью девушки полу, вслед за Мери-Энн, пытаясь отобрать у нее кислоту и понимая, что уже ничего не исправить. Ничего…
Шериф был в ярости.
Он метался по палате отца Томаса из угла в угол, нервно грызя карандаш, сплевывая разжеванное в мелкие щепки дерево, ероша волосы, словно его мозг закипал, а шериф не знал, как успокоиться и привести мысли в порядок. В его голове не укладывалось, как злоумышленник — а теперь иначе, как о злоумышленнике, об отце Томасе шериф не думал, — проник в тюрьму. Маниакальная настойчивость, с которой священник осуществил свой план, несмотря на угрозы и предупреждения шерифа, и вовсе пугала.
Надзирательница, не моргнув и глазом, не изменившись в лице, сказала, что проповедник приказал ей каким-то особым способом, и она не смогла ему противиться.
— Он словно околдовал меня, Богом клянусь, — твердила женщина.
И что в этой ситуации думать? Шериф просто не знал.
— Скажите честно — вы ненормальный?!
Шериф, наконец, остановился, прекратив мелькать у священника перед глазами, и яростно уставился на понурившегося проповедника.
— Я все проверил, все! Нет вашей выгоды в смертях этих людей! Нет тайных завещаний, нет родственных связей, нет них… ничего! Вашей выгоды в этих смертях нет! Так я спрашиваю вас: вы психопат?! Вы нарочно делали все это? И как вы это делали — гипнозом? Вы гипнозом заставляли людей делать эти ужасные вещи?! Зачем вы это делали?! Это доставляет вам удовольствие? Вы маньяк?
— Это не я, — пробубнил отец Томас, совершенно подавленный и разбитый. — Это Господь Бог…
— Замолчите-ка, не то я пущу вам пулю в лоб! — взревел шериф, выкатив глаза, побелевшие от злости. — Замолчите, мать вашу!
Отец Томас замолчал.
Мери-Энн умерла до приезда врачей, задохнулась. Ее легкие были сожжены парами кислоты, горло распухло. Смотреть на ее труп было страшно, кожа с ее обожженного лица сходила пластами, язык распух и лопнул, как разварившаяся сарделька. Отец Томас, постаравшийся ее остановить, тоже порядком обжегся. Его руки, особенно пальцы, были разъедены до костей, половина лица кровоточила, алые пятна проступали сквозь скрывающие страшные ожоги бинты.
— Да сейчас прям!
— Твой поганый рот изрыгает то, чем полна твоя мерзкая душонка — богохульную ересь, зависть проточила тебя как черная гниль, проросла в самое сердце! — зловеще клекотал пастырь. — Отрекись от слов своих, забудь их, забудь саму возможность произносить их! Очистись и отрекись, грешница, от своей гнилостной грязи, наполнившей тебя через край!
Мэри-Энн вдруг осеклась и вздрогнула, замолчав. Странная тень легла на ее лицо, отец Томас, увидев выражение знакомого ему безумия, зарыдал, но гневные слова уже были сказаны, и жертва услышала их.
Мери-Энн отшатнулась, отступила от проклинающего ее пастыря, наклонилась и легко подхватила бутылку с кислотой, которой чистила унитазы и которую добавляла в воду, чтобы лучше отмывалась грязь от пола.
С кислотой не переборщить у нее всегда получалось…
В один поворот она сорвала крышку и, запрокинув голову и раскрыв пошире рот, одним движением опрокинула едкую жидкость в себя.
Кислота плеснулась на кожу, в рот, содрав тонкую пленку слизистой и сделав его мгновенно ярко-красным, полным крови, потекла по лицу и по шее, прочерчивая белесые дорожки, которые пузырились и растекались красными ручьями.
— Не-е-ет! — взвыл священник в отчаянии, бросаясь на помощь девушке, но она ловко увернулась от него, на ходу продолжая глотать кислоту, присосавшись к бутылке, словно умирающий от жажды — к воде. От едких паров, ударивших ей в нос, она поперхнулась и закашлялась, обдав все кругом окрашенными кровью брызгами, проглоченная кислота фонтаном брызнула из носа. Девушка упала на четвереньки, сипло дыша, словно астматик на последнем издыхании. Ее вывернуло, на белоснежный пол вывалились красно-черные ошметки, сгустки — сгоревшая слизистая ее пищевода, желудка, обожженной трахеи. Сожженный рот расползся, словно мышцы полурастворились, покрылся пузырями, вспух и потерял всякую форму, но девушка с маниакальным упорством, не произнося ни звука, вновь ухватила бутылку и присосалась к ней расквашенными, разбухшими, шипящими пузырьками губами. Пить она могла с трудом, потому что обожженное горло распухло, и тогда она безумно и упрямо опрокинула остатки кислоты себе на голову, на макушку и на лицо, смывая шипящими на коже потоками волосы, брови, ресницы, превращая глаза в кипящую скользкую массу.
Отец Томас с воем ползал по залитому кислотой и кровью девушки полу, вслед за Мери-Энн, пытаясь отобрать у нее кислоту и понимая, что уже ничего не исправить. Ничего…
Уныние
— Я же сказал, чтобы вы не смели приближаться к ней! Я же сказал!Шериф был в ярости.
Он метался по палате отца Томаса из угла в угол, нервно грызя карандаш, сплевывая разжеванное в мелкие щепки дерево, ероша волосы, словно его мозг закипал, а шериф не знал, как успокоиться и привести мысли в порядок. В его голове не укладывалось, как злоумышленник — а теперь иначе, как о злоумышленнике, об отце Томасе шериф не думал, — проник в тюрьму. Маниакальная настойчивость, с которой священник осуществил свой план, несмотря на угрозы и предупреждения шерифа, и вовсе пугала.
Надзирательница, не моргнув и глазом, не изменившись в лице, сказала, что проповедник приказал ей каким-то особым способом, и она не смогла ему противиться.
— Он словно околдовал меня, Богом клянусь, — твердила женщина.
И что в этой ситуации думать? Шериф просто не знал.
— Скажите честно — вы ненормальный?!
Шериф, наконец, остановился, прекратив мелькать у священника перед глазами, и яростно уставился на понурившегося проповедника.
— Я все проверил, все! Нет вашей выгоды в смертях этих людей! Нет тайных завещаний, нет родственных связей, нет них… ничего! Вашей выгоды в этих смертях нет! Так я спрашиваю вас: вы психопат?! Вы нарочно делали все это? И как вы это делали — гипнозом? Вы гипнозом заставляли людей делать эти ужасные вещи?! Зачем вы это делали?! Это доставляет вам удовольствие? Вы маньяк?
— Это не я, — пробубнил отец Томас, совершенно подавленный и разбитый. — Это Господь Бог…
— Замолчите-ка, не то я пущу вам пулю в лоб! — взревел шериф, выкатив глаза, побелевшие от злости. — Замолчите, мать вашу!
Отец Томас замолчал.
Мери-Энн умерла до приезда врачей, задохнулась. Ее легкие были сожжены парами кислоты, горло распухло. Смотреть на ее труп было страшно, кожа с ее обожженного лица сходила пластами, язык распух и лопнул, как разварившаяся сарделька. Отец Томас, постаравшийся ее остановить, тоже порядком обжегся. Его руки, особенно пальцы, были разъедены до костей, половина лица кровоточила, алые пятна проступали сквозь скрывающие страшные ожоги бинты.
Страница 18 из 22
