Фандом: Ориджиналы. Молодой священник желает своими проповедями превращать души своих прихожан в чистое золото, подобно мифическому царю Мидасу, превращающему в золото все своими прикосновениями. Словно заботливый и любящий отец проповедник хочет воспитывать свою паству в любви и строгости. Но все, к чему он прикасается, превращается в дерьмо.
Добавить в моё избранное
76 мин, 53 сек 1922
Сутана, брюки — все было испорчено, на коленях отца Томаса красовались огромные раны.
— Я засажу вас надолго, — задушенным голосом пообещал шериф, мотая своей рыжей головой, словно пытаясь вытрясти из нее яростные мысли, заставляющие его свернуть шею проповеднику собственноручно. Он зажмурился и даже отступил от постели, на которой полулежал священник, положив поверх одеяла забинтованные руки. — Сумасшедший вы или нет, но вы не отделаетесь просто так! Я посажу вас на электрический стул. Я вас уничтожу. За всех. За каждого. За Кенни и…
Шериф всхлипнул и, махнув рукой, опрометью выскочил вон из палаты.
Священник молча откинулся на подушку и закрыл уцелевший глаз, не поврежденный кислотой и не закрытый бинтами.
Обезболивающие действовали, руки уже не горели огнем, и не было дергающей боли, словно в каждый нерв втыкали по иголке. Перспектива попасть в тюрьму, а возможно, и на электрический стул, не пугала так уж сильно. Может, причиной тому были препараты, которыми медики накачали священника, а может, все грядущие неприятности блекли по сравнению с ужасом, который отец Томас уже пережил.
Быть гласом Божьим — это не так просто и приятно, как кажется…
«Я искоренил, искоренил все семь смертных грехов, на которые указал мне Господь», — успокаивал себя священник, но утешения помогали мало, и он то и дело срывался на вой, кусая до крови растрескавшиеся сухие губы. За каждым грехом стоял живой человек, и отец Томас каждому подписал смертный приговор.
«Шесть, — подсказал внезапно грозный голос, и похолодевший от ужаса отец Томас взвизгнул. — Только шесть, сын Мой».
Уныние!
Этого греха в списке отца Томаса не было, и он с ужасом понял, что его Бог готовит ему новую встречу с грешником. А это означает все то же — новая гневная проповедь и новый труп. Еще один человек, погибший страшной, мучительной смертью.
— Не хочу, не хочу! — заверещал отец Томас, извиваясь в постели, выгибаясь, как капризный ребенок в истерике.
Решение пришло само собой — надо бежать. Просто бежать от людей, туда, где нет никого, ни грешников, ни праведников. Пошатываясь, отец Томас кое-как выпутался из одеяла и спустил ноги на пол. Горящими, пульсирующими от боли ступнями отыскал тапки, кое-как натянул больничный халат, шипя и чертыхаясь всякий раз, когда приходилось чуть сгибать пальцы.
Странно, но за дверями его палаты не было охраны, и отец Томас, прихрамывая на обе ноги, беспрепятственно пересек коридор и выскочил на площадку, к лифтам, зацепившись за инвалидную коляску и едва не опрокинув ее.
— О, простите!
— Отец Томас, — проквакал чей-то голос. — Вы не узнаете меня?
Священник замер, вглядываясь в незнакомые черты, в потухшие глаза, в истощенное лицо, похожее на высушенный временем голый череп. Горячая кровь ударила в мозг отца Томаса с такой силой, что он едва не упал.
В инвалидном кресле сидело бледное подобие человека, скелет, жестко обтянутый сухими ниточками мышц и желтой тонкой кожей. На маленькой голове почти не осталось волос, глубоко запавшие глаза были тусклы и почти не открывались от слабости. Больничный халат, в который было завернуто это изможденное, полумертвое тело, был чересчур велик этому странному существу, тощие руки, торчащие из широких рукавов, хватающиеся за одежду проповедника, были уродливо перевиты синими веревками вен.
— Это я, святой отец, — прогнусавило существо, из носа которого торчала какая-то тонкая белая пластиковая трубка, и проповедник с содроганием узнал…
… запах вишневой шоколадки в исповедальне, прекрасная пышная грудь…
— Я больше не грешу, святой отец, — одержимо гнусавила несчастная, все так же цепляясь за халат отступающего от нее отца Томаса. — Я не грешу. Они пробуют меня кормить через эту трубку, но я все равно все потом выплевываю. Я не грешу, святой отец…
Отчаянно мотая головой, не в силах отвести взгляда от этого получеловека, уродца, в которого цветущую прекрасную женщину превратила его проповедь и желание помогать всем и каждому, отец Томас пытался разжать сухие пальцы, которые казались ему хрупкими и ломкими, как зимние веточки, и такими же холодными. В теле несчастной почти не было жизни.
Но женщина, бормоча под нос о своей безгрешности, на удивление цепко удерживала мужчину. Она не разжала пальцев даже тогда, когда один из ее ногтей отслоился и остался в складках халата священника.
— Я не ем, — бормотала она, глядя в искаженное ужасом лицо проповедника и пачкая жалкими скупыми каплями своей остывающей крови его одежду.
— Ешь! — взревел он, ухватив ее за тонкие плечи и встряхнув. — Ты меня слышишь?! Ты меня понимаешь?! Ешь, сумасшедшая! Ешь, сколько хочешь и что хочешь, только живи! Живи! Слышишь?!
В голову отца Томаса пришла невероятная, шальная мысль — а что, если своими словами можно не только побуждать людей карать себя за грехи, но и напротив, оставить убийственное благочестие?!
— Я засажу вас надолго, — задушенным голосом пообещал шериф, мотая своей рыжей головой, словно пытаясь вытрясти из нее яростные мысли, заставляющие его свернуть шею проповеднику собственноручно. Он зажмурился и даже отступил от постели, на которой полулежал священник, положив поверх одеяла забинтованные руки. — Сумасшедший вы или нет, но вы не отделаетесь просто так! Я посажу вас на электрический стул. Я вас уничтожу. За всех. За каждого. За Кенни и…
Шериф всхлипнул и, махнув рукой, опрометью выскочил вон из палаты.
Священник молча откинулся на подушку и закрыл уцелевший глаз, не поврежденный кислотой и не закрытый бинтами.
Обезболивающие действовали, руки уже не горели огнем, и не было дергающей боли, словно в каждый нерв втыкали по иголке. Перспектива попасть в тюрьму, а возможно, и на электрический стул, не пугала так уж сильно. Может, причиной тому были препараты, которыми медики накачали священника, а может, все грядущие неприятности блекли по сравнению с ужасом, который отец Томас уже пережил.
Быть гласом Божьим — это не так просто и приятно, как кажется…
«Я искоренил, искоренил все семь смертных грехов, на которые указал мне Господь», — успокаивал себя священник, но утешения помогали мало, и он то и дело срывался на вой, кусая до крови растрескавшиеся сухие губы. За каждым грехом стоял живой человек, и отец Томас каждому подписал смертный приговор.
«Шесть, — подсказал внезапно грозный голос, и похолодевший от ужаса отец Томас взвизгнул. — Только шесть, сын Мой».
Уныние!
Этого греха в списке отца Томаса не было, и он с ужасом понял, что его Бог готовит ему новую встречу с грешником. А это означает все то же — новая гневная проповедь и новый труп. Еще один человек, погибший страшной, мучительной смертью.
— Не хочу, не хочу! — заверещал отец Томас, извиваясь в постели, выгибаясь, как капризный ребенок в истерике.
Решение пришло само собой — надо бежать. Просто бежать от людей, туда, где нет никого, ни грешников, ни праведников. Пошатываясь, отец Томас кое-как выпутался из одеяла и спустил ноги на пол. Горящими, пульсирующими от боли ступнями отыскал тапки, кое-как натянул больничный халат, шипя и чертыхаясь всякий раз, когда приходилось чуть сгибать пальцы.
Странно, но за дверями его палаты не было охраны, и отец Томас, прихрамывая на обе ноги, беспрепятственно пересек коридор и выскочил на площадку, к лифтам, зацепившись за инвалидную коляску и едва не опрокинув ее.
— О, простите!
— Отец Томас, — проквакал чей-то голос. — Вы не узнаете меня?
Священник замер, вглядываясь в незнакомые черты, в потухшие глаза, в истощенное лицо, похожее на высушенный временем голый череп. Горячая кровь ударила в мозг отца Томаса с такой силой, что он едва не упал.
В инвалидном кресле сидело бледное подобие человека, скелет, жестко обтянутый сухими ниточками мышц и желтой тонкой кожей. На маленькой голове почти не осталось волос, глубоко запавшие глаза были тусклы и почти не открывались от слабости. Больничный халат, в который было завернуто это изможденное, полумертвое тело, был чересчур велик этому странному существу, тощие руки, торчащие из широких рукавов, хватающиеся за одежду проповедника, были уродливо перевиты синими веревками вен.
— Это я, святой отец, — прогнусавило существо, из носа которого торчала какая-то тонкая белая пластиковая трубка, и проповедник с содроганием узнал…
… запах вишневой шоколадки в исповедальне, прекрасная пышная грудь…
— Я больше не грешу, святой отец, — одержимо гнусавила несчастная, все так же цепляясь за халат отступающего от нее отца Томаса. — Я не грешу. Они пробуют меня кормить через эту трубку, но я все равно все потом выплевываю. Я не грешу, святой отец…
Отчаянно мотая головой, не в силах отвести взгляда от этого получеловека, уродца, в которого цветущую прекрасную женщину превратила его проповедь и желание помогать всем и каждому, отец Томас пытался разжать сухие пальцы, которые казались ему хрупкими и ломкими, как зимние веточки, и такими же холодными. В теле несчастной почти не было жизни.
Но женщина, бормоча под нос о своей безгрешности, на удивление цепко удерживала мужчину. Она не разжала пальцев даже тогда, когда один из ее ногтей отслоился и остался в складках халата священника.
— Я не ем, — бормотала она, глядя в искаженное ужасом лицо проповедника и пачкая жалкими скупыми каплями своей остывающей крови его одежду.
— Ешь! — взревел он, ухватив ее за тонкие плечи и встряхнув. — Ты меня слышишь?! Ты меня понимаешь?! Ешь, сумасшедшая! Ешь, сколько хочешь и что хочешь, только живи! Живи! Слышишь?!
В голову отца Томаса пришла невероятная, шальная мысль — а что, если своими словами можно не только побуждать людей карать себя за грехи, но и напротив, оставить убийственное благочестие?!
Страница 19 из 22
