1 апреля

Воцарилась тишина. Герминэ и Север Анатольевич взглянули друг на друга, оба слегка ошалевшие от этого стихийного бедствия с птичьим молоком из манной крупы — и вдруг, одновременно, прыснули со смеху. Вернее, прыснула Герминэ, а Снейпиков просто заулыбался своими лучистыми морщинками, удивительно помолодев от этой улыбки…

Но тут дверь кабинета распахнулась, и в дверной проем с топотом и гиканьем ввалились одноклассники Герминэ, до того разбесившиеся во время перетаскивания пианино, что даже забыли, «как следует входить, когда учитель в классе».

Лучистые морщинки Снейпикова исчезли во мгновение ока; его лицо потемнело, не предвещая восьмиклассникам ничего хорошего. Но те, отвыкшие от сурового военрука за время своих развлечений со стульями и цветочными горшками, не замечали ничего вокруг до тех пор, пока Север Анатольевич не рявкнул сакраментальное:

— Как следует входить, когда учитель в классе?!

Ученики мгновенно притихли, и только было гуськом пробрались к своим партам, как Снейпиков выкрикнул еще более раздраженно:

— Урок окончен! Все вон из класса!

Параграф 2. Лебединая верность

Первое апреля Герминэ не любила. В первый день учебы после весенних каникул ученики никак не могли втянуться в унылую школьную рутину, а учителя никак не могли — да, похоже, и не старались — их угомонить. Занятия велись кое-как, новых тем не проходили (что ужасно раздражало отличницу Герминэ), весь день превращался в бессмысленную потерю времени. Ко всему этому прибавлялось всеобщее ликование по поводу Дня Дурака. Если в обычные дни глупыми шуточками надоедал в классе один только Давидик Малфоядзе, а во всей школе — записные шуты Федя и Жора, то на первое апреля каждый считал своим долгом пошутить — нужно ли говорить, что шутки дилетантов не отличались искрящимся юмором, а главное — разнообразием? Герминэ за сегодняшнее утро уже успела узнать, что у нее «колготки порвались»(несмотря на то, что пришла в школу в гольфах), что ее родителей«вызывают к директору» и что по ней«ползет большой паук»(причем это радостное известие ей сообщили бесчисленное множество раз — не иначе как школа подверглась нашествию«больших пауков»). Можно предположить, что чиновник из Минобразования, придумавший начинать третью четверть с 1 апреля, наверняка и сам обладал неординарным чувством юмора.

Вот и сейчас, гурьбой выбежав из кабинета НВП и рассыпавшись по коридору, восьмиклассники пребывали в приподнятом настроении и, судя по всему, собирались использовать на всю катушку те несколько минут, что оставались до начала следующего урока. Их веселье, хохот и шутки, уже набившие оскомину, грозили свести на нет романтически-возвышенное состояние духа Герминэ, поэтому она отошла от беззаботно ржущих одноклассников в самый конец коридора и остановилась у окна.

Снаружи вовсю цвела весна: вздымались кружевные облака вишен, лепестки усеивали школьный двор, на заасфальтированной беговой дорожке лежали солнечные отсветы, слышно было, как переговариваются голуби. Герминэ вспомнилось, как ветерок из распахнутого окна трепал иссиня-черные волосы Снейпикова, а лучи ласкового весеннего солнца обливали всю его фигуру чистым белым светом… Герминэ мечтательно вздохнула.

Словно в аккомпанемент ее мыслям, из-за двери нового класса пения по всему коридору разносились фальшивые дребезжащие аккорды расстроенного пианино и не менее дребезжащее меццо-сопрано Трелёвой: Светлана Петровна, заходясь в истерически-восторженном вдохновении, распевала «Лебединую верность». Ей вторил нестройный хор младшеклашек, по прихоти учительницы пения вот уже полгода исполнявших весьма специфический репертуар вместо привычных «то березок, то рябин». Давид Малфоядзе и Гриша Голиков, закатывая глаза, тоже завыли «Где же ты, моя люби-и-имая», подражая экспрессивно-фальшивой манере Трелёвой. Восьмиклассники покатились со смеху. Пианино за дверью громыхало всё громче и громче, надтреснутый голос Светланы Петровны дребезжал на кульминации, несчастные младшеклашки, не поспевающие за учительницей пения, начали по одному замолкать, и вскоре Трелёва, не замечая, что ее ученики больше не поют, уже одна в исступлении выводила «… отзовись скоре-е-ей, без любви твое-е-ей»…. Одноклассницы Герминэ прыскали и крутили пальцами у виска.

— Это потому, что Трелёва — старая дева, — объяснила Сима Паркинсон со знанием дела. — Старые девы всегда такие чокнутые.

Давидик Малфоядзе хихикнул:

— Точно. С таким голосом только сидеть в туалете и кричать «Занято!».

Мальчишки загоготали. Ромка тоже от души посмеялся вместе со всеми, но потом возразил со своей обычной необъяснимой почтительностью к «старшим»:

— Нет, Светлана Петровна хорошо поет. Ее прабабушка была оперной певицей.

Надо сказать, что своей прабабкой-примой императорского театра Трелёва уже успела прожужжать все уши и ученикам, и учителям, и даже завхозу Аркадию Филипповичу, когда тому не посчастливилось попасться Светлане Петровне в пустом коридоре.