Фандом: Гарри Поттер. Больше всего боли соль приносит, когда попадает на свежую рану.
Добавить в моё избранное
15 мин, 1 сек 6873
Cum grano salis.
Порой удовлетворение собственных желаний негативно сказывается на состоянии здоровья — и погоня за удовольствиями не проходит бесследно. Я не исключение из этого правила, собственно, поэтому мое состояние сейчас оставляет желать лучшего.
Вкус фруктового льда — освежающе-лимонный, холодящий нёбо и маслом льющийся на израненное самолюбие — я, кажется, ощущаю до сих пор. Не имеет значения, что Дадли он незнаком как таковой — вроде самостоятельно завязанных шнурков или минусовых диоптрий в линзах очков — главное, что эту прогулку с Дурслями я запомню надолго. Осознание того, что я умею общаться со змеями, сначала, конечно, изумило меня, но затем утешило утраченную гордость — ведь у меня было хоть что-то, чем не обладал Дадли. Плюс ко всему, в списке невозможно невообразимых вещей, случающихся со мной, появилась еще одна жирная галочка. К слову сказать, пресловутый список, каждодневно пополнявшийся мелочами вроде выросших за ночь вихров на затылке или ночных кошмаров зеленого цвета, всеми возможными способами отвергается и идиосинкразируется Дурслями — я то и дело слышу их извечные угрозы «выбить из меня чертову дурь». Дядя Вернон, с самого детства внушавший, — отнюдь не словесными убеждениями — что я не такой, как все, причем, явно не в хорошем смысле этого словосочетания, не упускает ни единой возможности упрекнуть меня в ненормальности. Вероятно, я смертельно болен, поражен каким-то вирусом — так часто я замечаю отвращение в глазах родственников — поэтому живу в чулане и питаюсь объедками. Не знаю, может, это что-то вроде шизофрении — сие слово я не раз слышал по телевизору в какой-то медицинской передаче, пока мыл окна дурслевой гостиной. Если это так, тогда мне совершенно понятно отношение дяди и тети — зачем переводить пищу и нервы на неизлечимо больного, верно? Впрочем, я отвлекся.
Я вовсе не случайно упомянул лед — о, он был действительно чудесным — дело в том, что, увлекшись лакомством, я навредил сам себе: высокая температура, заложенный нос и больное горло вовсе не стоили десятиминутного пиршества. Возможно, у меня просто слишком слабый иммунитет — по крайней мере, так сказала красивая врач в белом халате, к которой меня водила тетя в прошлом году. О, это был еще один знаменательный день моей блеклой жизни — я первый раз был в больнице; чистое, уютное здание отдавало запахом хлорки, которой протирала дома пол тетя Петуния, и йода. Но самым странным оказалось то, что я никогда в жизни не видел такого количества улыбчивых людей: да я просто представить не мог, что я могу вызвать хоть у кого-то улыбку. Единственным человеком, что даровала мне оную, была первая учительница в младшей школе — первый и последний раз. После того, как тетя Петуния принесла ей большую коробку конфет и они разговорились в классе перед уроком, сего явления я больше не наблюдал. Поэтому можно представить мое изумление, когда врач ласковым, не кричащим голосом попросила закатать рукав и стала успокаивать, уверяя, что один укол — это совсем не больно. Очарованный ее добротой, я мысленно усмехался этим словам — физическая боль отнюдь не приносила мне неудобств. После стольких лет, проведенных в тесной комнате, припуганный твердым и крепким, словно шпицрутены, ремнем дядюшки Вернона, моя нервная и физическая система несколько попривыкли к несладким условиям жизни. Того, что иголка пронзала тонкую кожу, я уже не помню; припоминаю только, что тетушка несколько раз переспрашивала медсестру, действительно ли эта прививка от гриппа бесплатна. Я все понимал, но не обижался, нет — зачем тратить деньги на никчемного ненормального ребенка, который не умеет ни нормально, травинка к травинке, постричь газон, ни фаршировать рыбу мелко нарезанными овощами — которая, увы, затем, взмахнув хвостом на прощание, скроется в духовке под аккомпанементы урчащего одинокого желудка.
То ли прививка от гриппа закончила свое действие, то ли лед действительно оказался слишком холодным, но чувствую я себя просто ужасно. А может, все дело в том, что тетушка не пускала меня вчера домой, заставив мокнуть под прохладным выплаканным небом дождем, пока я не состригу кусты ровно — ну, насколько это было возможно. Дрожь пробирает все мое тело, но я вовсе себя не жалею, нет: может, лишь о том, что вообще родился на этот свет одиноким и никому ненужным. А все началось с того, что я готовил ужин на кухне, пока Дурсли дружно жевали пиццу в гостиной перед телевизором — черт дернул прийти сюда тетушку Петунию; увидев мои красные глаза и припухший нос, она почти что вытолкала меня из комнаты, приговаривая, что я лишь испортил все продукты своими больными руками, и повернула ключ в чулане.
Разноцветные пятна перед глазами вовсе не желали исчезать, нос как таковой отказался работать на своего хозяина — мне оставалось лишь хрипеть больным, осипшим горлом в подушку, вернее, в некоторое ее подобие, созданное из старых пуховиков Дадли, до крови закусив губу и сдерживая предательские детские слезы.
Порой удовлетворение собственных желаний негативно сказывается на состоянии здоровья — и погоня за удовольствиями не проходит бесследно. Я не исключение из этого правила, собственно, поэтому мое состояние сейчас оставляет желать лучшего.
Вкус фруктового льда — освежающе-лимонный, холодящий нёбо и маслом льющийся на израненное самолюбие — я, кажется, ощущаю до сих пор. Не имеет значения, что Дадли он незнаком как таковой — вроде самостоятельно завязанных шнурков или минусовых диоптрий в линзах очков — главное, что эту прогулку с Дурслями я запомню надолго. Осознание того, что я умею общаться со змеями, сначала, конечно, изумило меня, но затем утешило утраченную гордость — ведь у меня было хоть что-то, чем не обладал Дадли. Плюс ко всему, в списке невозможно невообразимых вещей, случающихся со мной, появилась еще одна жирная галочка. К слову сказать, пресловутый список, каждодневно пополнявшийся мелочами вроде выросших за ночь вихров на затылке или ночных кошмаров зеленого цвета, всеми возможными способами отвергается и идиосинкразируется Дурслями — я то и дело слышу их извечные угрозы «выбить из меня чертову дурь». Дядя Вернон, с самого детства внушавший, — отнюдь не словесными убеждениями — что я не такой, как все, причем, явно не в хорошем смысле этого словосочетания, не упускает ни единой возможности упрекнуть меня в ненормальности. Вероятно, я смертельно болен, поражен каким-то вирусом — так часто я замечаю отвращение в глазах родственников — поэтому живу в чулане и питаюсь объедками. Не знаю, может, это что-то вроде шизофрении — сие слово я не раз слышал по телевизору в какой-то медицинской передаче, пока мыл окна дурслевой гостиной. Если это так, тогда мне совершенно понятно отношение дяди и тети — зачем переводить пищу и нервы на неизлечимо больного, верно? Впрочем, я отвлекся.
Я вовсе не случайно упомянул лед — о, он был действительно чудесным — дело в том, что, увлекшись лакомством, я навредил сам себе: высокая температура, заложенный нос и больное горло вовсе не стоили десятиминутного пиршества. Возможно, у меня просто слишком слабый иммунитет — по крайней мере, так сказала красивая врач в белом халате, к которой меня водила тетя в прошлом году. О, это был еще один знаменательный день моей блеклой жизни — я первый раз был в больнице; чистое, уютное здание отдавало запахом хлорки, которой протирала дома пол тетя Петуния, и йода. Но самым странным оказалось то, что я никогда в жизни не видел такого количества улыбчивых людей: да я просто представить не мог, что я могу вызвать хоть у кого-то улыбку. Единственным человеком, что даровала мне оную, была первая учительница в младшей школе — первый и последний раз. После того, как тетя Петуния принесла ей большую коробку конфет и они разговорились в классе перед уроком, сего явления я больше не наблюдал. Поэтому можно представить мое изумление, когда врач ласковым, не кричащим голосом попросила закатать рукав и стала успокаивать, уверяя, что один укол — это совсем не больно. Очарованный ее добротой, я мысленно усмехался этим словам — физическая боль отнюдь не приносила мне неудобств. После стольких лет, проведенных в тесной комнате, припуганный твердым и крепким, словно шпицрутены, ремнем дядюшки Вернона, моя нервная и физическая система несколько попривыкли к несладким условиям жизни. Того, что иголка пронзала тонкую кожу, я уже не помню; припоминаю только, что тетушка несколько раз переспрашивала медсестру, действительно ли эта прививка от гриппа бесплатна. Я все понимал, но не обижался, нет — зачем тратить деньги на никчемного ненормального ребенка, который не умеет ни нормально, травинка к травинке, постричь газон, ни фаршировать рыбу мелко нарезанными овощами — которая, увы, затем, взмахнув хвостом на прощание, скроется в духовке под аккомпанементы урчащего одинокого желудка.
То ли прививка от гриппа закончила свое действие, то ли лед действительно оказался слишком холодным, но чувствую я себя просто ужасно. А может, все дело в том, что тетушка не пускала меня вчера домой, заставив мокнуть под прохладным выплаканным небом дождем, пока я не состригу кусты ровно — ну, насколько это было возможно. Дрожь пробирает все мое тело, но я вовсе себя не жалею, нет: может, лишь о том, что вообще родился на этот свет одиноким и никому ненужным. А все началось с того, что я готовил ужин на кухне, пока Дурсли дружно жевали пиццу в гостиной перед телевизором — черт дернул прийти сюда тетушку Петунию; увидев мои красные глаза и припухший нос, она почти что вытолкала меня из комнаты, приговаривая, что я лишь испортил все продукты своими больными руками, и повернула ключ в чулане.
Разноцветные пятна перед глазами вовсе не желали исчезать, нос как таковой отказался работать на своего хозяина — мне оставалось лишь хрипеть больным, осипшим горлом в подушку, вернее, в некоторое ее подобие, созданное из старых пуховиков Дадли, до крови закусив губу и сдерживая предательские детские слезы.
Страница 1 из 5
