Фандом: Гарри Поттер. Больше всего боли соль приносит, когда попадает на свежую рану.
Добавить в моё избранное
15 мин, 1 сек 6874
За дверью слышался шум и ворчание дяди, что придется дезинфицировать всю квартиру после «этого ненормального урода» — что ж, по крайней мере, он теперь не заставит меня чинить ворота его гаража: так что во всем можно увидеть свои плюсы.
Озноб мелкой паутиной опутывал мое тело, отдаваясь мурашками на кончиках оледеневших пальцев, лоб горел, словно конфорка под шипящей сковородкой с любимым Дадли картофелем — фри, по-моему? — а тонкое одеяло ничуть не согревало, лишь дразня теплой расцветкой.
Честно, все мои доводы о своей ненормальности разбиваются о каменную стену из ненависти родственников — и я совершенно не понимаю, за что они относятся ко мне, как к дворовому бродячему псу. Я скучаю по своим родителям, хоть и совсем не помню их — лишь зеленая вспышка ночных кошмаров напоминает мне о том, что, возможно, я когда-то имел нормальную семью; правда, если верить тете Петунии, то совершенно неблагополучную. Родители погибли в автокатастрофе — это я знаю вот уже несколько долгих лет; интересно, как все произошло? А зеленый свет — наверное, от фар двигающейся навстречу машины… Хотя, он был слишком ярким для обычного автомобиля. Но одно я знаю точно: моя мать кричала перед смертью — не знаю, чего она боялась, вероятно, этого жуткого, пронизывающего до костей смеха. Чей он — я не имею понятия; водитель другого автомобиля ведь не мог так смеяться, верно?
Впрочем, не все так ужасно — я благодарен Дурслям за то, что мир перед глазами не расплывается в бессвязное намокшее полотно. Он был таким на протяжении нескольких лет — а я и понятия не имел, что на самом деле он несколько иной; после того, как в младшей школе нам проверяли зрение, в один прекрасный день тетушка принесла мне очки, пробормотав что-то о том, что не желает выслушивать доводы недовольных школьных врачей. Вот так я и познакомился с четкими номерами автобусов, мелкими листочками деревьев и взглядами прохожих — о, это было так удивительно, когда я мог прочесть хоть что-то в их глазах — вместо бессвязной каши, что видел раньше. Подклеенные скотчем, с кривившейся дужкой, вот уже почти пять лет они оставались моим единственным другом, скрашивая едкое одиночество.
А одиночество больно кусало потяжелевшее от обид сердце, но я, как мог, пытался мириться с действительностью, создавая свой собственный маленький мир — без мамы и папы, конфет в день рожденья и поцелуев в щеку на ночь — всего того, что было у Дадли. Порой я безумно, до помутнения зрительных нервов завидовал кузену, хоть на затворках разума понимал, что это не слишком хорошее чувство, поэтому всячески подавливал в себе восстанческие порывы. Нет любящих родителей — поэтому перед сном я что есть силы просил Его, чтобы когда-нибудь появились люди, которые будут выносить мое присутствие. Друзей — что ж, все свои мысли я высказывал деревцу, растущему в глубине сада; верно, я действительно ненормальный, раз веду беседы с ним — но оно, казалось, всерьез понимало меня, печально, будто плача, шелестя редкими листьями и качая сухими, потрескавшимися веточками. Игрушек — их мне заменили обломки всевозможных самолетиков, машинок и конструкторов кузена, которые я находил, убираясь в квартире. Аккуратно сложив драгоценные находки в мятую коробку из-под чая, с теплом в душе каждый вечер я перебирал разноцветные пластмассы, мечтая, что когда-нибудь — о, настанет этот счастливый день — и я смогу купить себе настоящие, не сломанные вертолетики и вездеходы. Но все тайное становится явным — и однажды я получил свои удары ремнем и голодную неделю после того, как любимый дядюшка Вернон случайно заметил возле моей кривоватой двери наклейку с Дадлиного летающего вертолета. К слову сказать, мое дерево спилили под корень сразу же, как заметили, что я уделяю ему слишком много своего драгоценного внимания.
Думать было тяжело — не только из-за того, что мысли вертелись вокруг самых моих насущных проблем — температура, кажется, и не думала снижаться, а в горле пекло, что никакому Везувию и не снилось. Жар не спадал, а зубы от озноба стучали так, что я страстно желал лишь одного — чтобы дядя Вернон, упаси Боже, не услышал моих зубодробительных стонов и не заткнул меня хорошим ударом небезызвестного кожаного ремня.
Услышав шаркающие приближающиеся шаги, я что есть силы вжимаюсь телом в потрепанный матрас, прикусив зубами край подушки и крепко зажмурившись — будь что будет: может, мне еще повезет, и дядюшка подумает, что ослышался. Скрип двери — я задерживаю дыхание, стараясь унять щекочущую пятки дрожь. Когда моих плеч касаются жесткие, цепкие пальцы, от испуга я всхлипываю, перевернувшись на спину и поднявшись повыше на подушку — в дверях лишь тетушка Петуния, ее некрасивое лицо перекошено в презрении и отвращении, а я в который раз думаю, что ее глаза — зеленые, почему-то до жути похожие на мои — никак не вяжутся с грубыми чертами и длинной шеей.
Озноб мелкой паутиной опутывал мое тело, отдаваясь мурашками на кончиках оледеневших пальцев, лоб горел, словно конфорка под шипящей сковородкой с любимым Дадли картофелем — фри, по-моему? — а тонкое одеяло ничуть не согревало, лишь дразня теплой расцветкой.
Честно, все мои доводы о своей ненормальности разбиваются о каменную стену из ненависти родственников — и я совершенно не понимаю, за что они относятся ко мне, как к дворовому бродячему псу. Я скучаю по своим родителям, хоть и совсем не помню их — лишь зеленая вспышка ночных кошмаров напоминает мне о том, что, возможно, я когда-то имел нормальную семью; правда, если верить тете Петунии, то совершенно неблагополучную. Родители погибли в автокатастрофе — это я знаю вот уже несколько долгих лет; интересно, как все произошло? А зеленый свет — наверное, от фар двигающейся навстречу машины… Хотя, он был слишком ярким для обычного автомобиля. Но одно я знаю точно: моя мать кричала перед смертью — не знаю, чего она боялась, вероятно, этого жуткого, пронизывающего до костей смеха. Чей он — я не имею понятия; водитель другого автомобиля ведь не мог так смеяться, верно?
Впрочем, не все так ужасно — я благодарен Дурслям за то, что мир перед глазами не расплывается в бессвязное намокшее полотно. Он был таким на протяжении нескольких лет — а я и понятия не имел, что на самом деле он несколько иной; после того, как в младшей школе нам проверяли зрение, в один прекрасный день тетушка принесла мне очки, пробормотав что-то о том, что не желает выслушивать доводы недовольных школьных врачей. Вот так я и познакомился с четкими номерами автобусов, мелкими листочками деревьев и взглядами прохожих — о, это было так удивительно, когда я мог прочесть хоть что-то в их глазах — вместо бессвязной каши, что видел раньше. Подклеенные скотчем, с кривившейся дужкой, вот уже почти пять лет они оставались моим единственным другом, скрашивая едкое одиночество.
А одиночество больно кусало потяжелевшее от обид сердце, но я, как мог, пытался мириться с действительностью, создавая свой собственный маленький мир — без мамы и папы, конфет в день рожденья и поцелуев в щеку на ночь — всего того, что было у Дадли. Порой я безумно, до помутнения зрительных нервов завидовал кузену, хоть на затворках разума понимал, что это не слишком хорошее чувство, поэтому всячески подавливал в себе восстанческие порывы. Нет любящих родителей — поэтому перед сном я что есть силы просил Его, чтобы когда-нибудь появились люди, которые будут выносить мое присутствие. Друзей — что ж, все свои мысли я высказывал деревцу, растущему в глубине сада; верно, я действительно ненормальный, раз веду беседы с ним — но оно, казалось, всерьез понимало меня, печально, будто плача, шелестя редкими листьями и качая сухими, потрескавшимися веточками. Игрушек — их мне заменили обломки всевозможных самолетиков, машинок и конструкторов кузена, которые я находил, убираясь в квартире. Аккуратно сложив драгоценные находки в мятую коробку из-под чая, с теплом в душе каждый вечер я перебирал разноцветные пластмассы, мечтая, что когда-нибудь — о, настанет этот счастливый день — и я смогу купить себе настоящие, не сломанные вертолетики и вездеходы. Но все тайное становится явным — и однажды я получил свои удары ремнем и голодную неделю после того, как любимый дядюшка Вернон случайно заметил возле моей кривоватой двери наклейку с Дадлиного летающего вертолета. К слову сказать, мое дерево спилили под корень сразу же, как заметили, что я уделяю ему слишком много своего драгоценного внимания.
Думать было тяжело — не только из-за того, что мысли вертелись вокруг самых моих насущных проблем — температура, кажется, и не думала снижаться, а в горле пекло, что никакому Везувию и не снилось. Жар не спадал, а зубы от озноба стучали так, что я страстно желал лишь одного — чтобы дядя Вернон, упаси Боже, не услышал моих зубодробительных стонов и не заткнул меня хорошим ударом небезызвестного кожаного ремня.
Услышав шаркающие приближающиеся шаги, я что есть силы вжимаюсь телом в потрепанный матрас, прикусив зубами край подушки и крепко зажмурившись — будь что будет: может, мне еще повезет, и дядюшка подумает, что ослышался. Скрип двери — я задерживаю дыхание, стараясь унять щекочущую пятки дрожь. Когда моих плеч касаются жесткие, цепкие пальцы, от испуга я всхлипываю, перевернувшись на спину и поднявшись повыше на подушку — в дверях лишь тетушка Петуния, ее некрасивое лицо перекошено в презрении и отвращении, а я в который раз думаю, что ее глаза — зеленые, почему-то до жути похожие на мои — никак не вяжутся с грубыми чертами и длинной шеей.
Страница 2 из 5
