Соль

Прищурившись и нервно постучав кончиками пальцев по косяку дверцы чулана, будто бы проверяя насколько еще цела обшарпанная дощечка, она мимолетом скользит по мне взглядом — хоть и не задерживает его, посчитав вроде за никчемный предмет мебели, который и выбросить жалко, да и в обиходе кната не стоит.

— Вот, — она вдруг достает из кармана белоснежный кружочек, кидая его на край кровати — и мои глаза расширяются от удивления: такой же я видел в руках у Дадли, когда он жаловался матери на открывшийся кашель. — Парацетамол. Не хочу, чтобы ты заразил Дадлика — у него на следующей неделе очень важное мероприятие в честь окончания учебного года, — я лишь безмолвно открываю рот, пытаясь выдавить слова благодарности, но тетя, окинув злым взглядом, перебивает. — Не вздумай только показываться на глаза Вернону! Если он узнает, что ты тратишь запасы нашей аптечки — тебе не поздоровится, будь уверен, — поспешно кивнув, я с трудом сглатываю комок в горле, пытаясь сильно не хрипеть.

— А можно мне… воды? — определенно, вирус завладел моим разумом, ибо я слишком поздно понимаю, что этого говорить не следовало.

— Гнусный мальчишка! — рассерженно шипит тетка, обнажая лошадиные зубы. — Если ты забыл, то ты наказан до начала лета! Вот что значит дурная кровь — сколько не делай им добра, все мало! Выйдешь ночью, когда Вернон уляжется — небось, ноги-то ходят — нальешь из-под крана. И не вздумай трогать кувшин — это очищенная от примесей вода, я ее для Дадлика держу! — гневно сверкнув глазами, тетушка хлопает дверью, так что штукатурка фейерверком рассыпается на лоскутное залатанное одеяло, оставив меня наедине с таблеткой в руках. Она слишком противна, чтобы жевать ее вприкуску — я знаю это по сморщенному лицу Дадли всякий раз, когда тетушка волновалась по поводу его здоровья и молоточком размалывала таблетку в порошок — а он-то во вкусной и не слишком пище разбирается, уж поверьте.

К слезливым глазам и насморку добавляется еще и боль головная, поэтому, сжав кулаки, я зачаровываю взглядом белое колесико, мысленно поддерживая себя тем, что она точно облегчит мое состояние — но лишь когда окажется в желудке, а не будет одиноко скучать на ладони. От мыслей меня одергивает стук — стук?! — в дверь, а затем тихий ее скрип. На моей памяти еще никто так тихо не попадал в сию скромную обитель.

— Гарри, — я вздрагиваю, чуть не выронив драгоценное лекарство, поотвыкнув окончательно от звуков своего имени. Я уж и забыл, как оно звучит на самом деле — так что относительно привычным, но оттого не более милым сердцу было «эй, парень» или«уродское создание». На пороге показываются круглые щеки кузена; пыхтя, он прикрывает дверь, пряча что-то в руках за моей спиной. Что ему нужно? Небось, опять придумал какую-то гадость. — Ты… нормально? — вопрос заставляет меня распахнуть глаза и уставиться на Дадли удивленным взглядом сквозь треснутые очки.

— Все отлично, — выдавливаю я, жуя пересохшие и потрескавшиеся губы. — Уйди, Дадли — тетя сказала, тебе нельзя болеть, — маленькие глаза впиваются в меня; прокряхтев что-то, кузен переминает ноги.

— Мама дала нам таблетки для профилактики сразу же, как выпихнула тебя сюда, — он указывает расплывшимся подбородком на мое отчаянное подобие кровати.

— А. Тогда ладно, — я пожимаю плечами, продолжая гипнотизировать взглядом таблетку, и не обращая внимания на пыхтящего кузена. Впрочем, очень скоро я пойму, что зря: может, было бы лучше, если я разглядел в его глазах неведомые странные огоньки.

— Ты… это пара… цематол, или как его там… он горький, — констатирует Дадли, косясь на таблетку на моей ладони; дождавшись моего кивка, он подходит ближе, заставляя меня переключить свое больное внимание на него, а именно на то, что он протягивает в левой руке.

— Что это? — давлюсь я, ошарашено взирая на кузена: толстые пальцы сжимают стакан — настоящий, с гранеными краями — наполненный такой желанной сейчас водой. — Дадли, ты в своем уме? — он почему-то прячет глаза и опускает емкость на пол возле входа.

— Ээ… вода. Ты же ее хотел, верно? — неуверенно тянет он, дергая воротник впивающейся в пухлую шею рубашки, и мне остается лишь недоуменно взирать на красного, как рак, кузена.

— Это… она настоящая, да? Ты… ты хотел мне помочь? Дадли, правда? — детские слезы застилают глаза, а в душе таится отчаянная надежда, что братец сделал это от всего сердца — может быть, и не понимая, как много сие для меня значит.

— Ну… наверное, да. Да, конечно, — мямлит он, но это уже не важно; наплевав на ватные ноги и головокружение, граничащее с эйфорией, я вскакиваю и бросаюсь к кузену — тот дергается, будто испугавшись, в сторону — и я хватаю его пухлую ладонь, трясу, что есть силы, с благодарностью, словно голодный пес, заглядывая в его глаза. Странно, но они пустые — просто пустые, будто мыслями он далеко-далеко от захламленного чулана, но еще больше меня пугает то, что на его губах появляется усмешка.