Фандом: Гарри Поттер. Больше всего боли соль приносит, когда попадает на свежую рану.
Добавить в моё избранное
15 мин, 1 сек 6880
Хотя я сомневаюсь, что он радуется моей благодарности и тихому, еле слышному «спасибо», слетевшему с губ, словно капля дождя с мокрой ветки. — Я пойду, — тянет он, но я уже не замечаю этого, раскрыв кулак с зажатой в нем таблеткой и обнимая ее взглядом. Кажется, он еще несколько секунд буравит меня маленькими глазками. Слышу рваное фырканье — хотя нет, конечно, нет: это всего лишь шум в моих ушах, вызванный слишком высокой температурой и болью в голове, скрип матраса, шорох мыши — да что угодно.
Когда дверь тихо захлопывается, слышу, как ключ поворачивается в замочной скважине — а я мысленно возрадуюсь тому, что мой братец в глубине души все же оказывается надежным человеком. Кто бы мог подумать, что нахальный, капризный, вечно шпыняющий меня Дадли окажется единственным, кто выручит меня в трудную минуту и подаст, в буквальном смысле, стакан воды? Кто бы мог подумать, что он не целиком унаследовал гены дядюшки, и в нем осталось хоть что-то человеческое? Кто?
В глубине души, мне безумно приятно, что Дадли откликнулся на мою просьбу — и даже сам, сам пришел ко мне. Может, у него проснулась совесть или что-то в этом роде? Я запрещаю себя тешить нежданным открытием, но в голове же самопроизвольно рождаются милые сердцу картины: вот кузен отдает мне свой старый, почти сломанный, но еще годный велосипед, вот он заступается за меня перед громилой-старшекурсником, желающим поиздеваться над моими склеенными скотчем очками. Может, кузен даже упросит родителей, чтобы они относились ко мне хоть чуточку — чуточку же можно, правда? — получше. Закусив губу, я с наслаждением представляю, как мы будем ужинать всей семьей в гостиной выпотрошенной мною рыбой, а тетя Петуния даже отметит, что я, наконец-то, смог положить нужное количество соли. Хотя, мне кажется, что я никогда ее не пересаливал — впрочем, тетушке виднее — сам же я просто ненавижу пересоленные блюда. Это еще ужаснее заплесневелого сыра — заметьте, я не имею в виду дорогой его сорт.
Может, мое будущее не так уже и плохо — по крайней мере, я не буду чувствовать себя таким одиноким. Все изменится — я отчаянно верю в это. Мне не придется жить в чулане и караулить по ночам дурслевский холодильник — в надежде отрезать тонкий кусок жирной палки колбасы, не придется отскабливать подгоревшую сковородку, на которой Дадли учился жарить свой первый в жизни омлет, не придется давиться одиночеством и надеяться на чудо — о, как же мне хочется, чтобы оно произошло! Я верю в чудеса, верю, не смотря ни на что, в добрых волшебников — пусть это и глупо для моего возраста; но так хочется иногда проснуться в совершенно ином, добром мире, где никто не будет попрекать тебя куском хлеба.
Надежда умирает последней, и я делаю первый шаг к расписанному в красках моим глупым воображением будущему — слизываю языком таблетку со вспотевшей ладони, пробуя ее на зуб. Мне приходится почти что подавиться — такой мерзкой она оказывается на вкус — горькой, кислой, вкуса умами, словом, ужасной. Теша себя наградой в виде спасительного утоления жажды, я хватаю с пола стакан и прикладываю его к сухим, горячим губам, стукаясь о стеклянный край зубами.
И, смакуя, делаю несколько больших, жадных, желанных глотков.
Розовые мечты рассеиваются, когда я ощущаю крупицы чего-то, словно песок, на зубах. Язык жжет, словно огнем, в глазах закипают слезы бессильной ярости, слезы осознания собственной наивности, и я издаю тихий, отчаянный, рушащий все надежды стон. За дверью раздается издевательский смех — кажется, я даже замечаю в скважине маленькие серые хитрые глаза — но это уже не важно.
Привкус соли — о, ее оказалось в стакане довольно много — я чувствую еще очень долго. Всю ночь и почти утро. Желудок обжигает этой смесью, и мне остается лишь всхлипывать поражаясь тому, что я напридумывал каких-то пару минут назад. Вода оказывается смешанной с солью — крепкий раствор, он еще долго будет покидать организм вместе со слезами.
Дадли просто насмеялся надо мной, размешав в стакане не меньше четверти пачки. Видимо, он вложил всю свою душу в сие чудо.
Ниточки надежды рвутся, словно паутина на ветру, а я понимаю, что я действительно ненормальный — если считать идеалом Дурслей: ведь я бы ни за что не опустился до этого, нет. Никогда я бы не стал издеваться даже над своим злейшим врагом, если тому и впрямь было плохо. Ненормальность есть нормальное отклонение от всего желаемого от тебя другими.
По прошествии многих лет, вспоминая этот случай, я невольно проводил следующую параллель: если соль в стакане отождествить с презрением и отвращением ко мне Дурслей, то крепкий раствор как нельзя лучше отражает их отношение к моему присутствию. В небольших количествах соль необходима, как воздух, человеку: разбавляя его пресную жизнь, она приносит только пользу. В больших же дозах она опасна — превышение нормы убивает, медленно убивает человека — по сути, она же является ядом.
Когда дверь тихо захлопывается, слышу, как ключ поворачивается в замочной скважине — а я мысленно возрадуюсь тому, что мой братец в глубине души все же оказывается надежным человеком. Кто бы мог подумать, что нахальный, капризный, вечно шпыняющий меня Дадли окажется единственным, кто выручит меня в трудную минуту и подаст, в буквальном смысле, стакан воды? Кто бы мог подумать, что он не целиком унаследовал гены дядюшки, и в нем осталось хоть что-то человеческое? Кто?
В глубине души, мне безумно приятно, что Дадли откликнулся на мою просьбу — и даже сам, сам пришел ко мне. Может, у него проснулась совесть или что-то в этом роде? Я запрещаю себя тешить нежданным открытием, но в голове же самопроизвольно рождаются милые сердцу картины: вот кузен отдает мне свой старый, почти сломанный, но еще годный велосипед, вот он заступается за меня перед громилой-старшекурсником, желающим поиздеваться над моими склеенными скотчем очками. Может, кузен даже упросит родителей, чтобы они относились ко мне хоть чуточку — чуточку же можно, правда? — получше. Закусив губу, я с наслаждением представляю, как мы будем ужинать всей семьей в гостиной выпотрошенной мною рыбой, а тетя Петуния даже отметит, что я, наконец-то, смог положить нужное количество соли. Хотя, мне кажется, что я никогда ее не пересаливал — впрочем, тетушке виднее — сам же я просто ненавижу пересоленные блюда. Это еще ужаснее заплесневелого сыра — заметьте, я не имею в виду дорогой его сорт.
Может, мое будущее не так уже и плохо — по крайней мере, я не буду чувствовать себя таким одиноким. Все изменится — я отчаянно верю в это. Мне не придется жить в чулане и караулить по ночам дурслевский холодильник — в надежде отрезать тонкий кусок жирной палки колбасы, не придется отскабливать подгоревшую сковородку, на которой Дадли учился жарить свой первый в жизни омлет, не придется давиться одиночеством и надеяться на чудо — о, как же мне хочется, чтобы оно произошло! Я верю в чудеса, верю, не смотря ни на что, в добрых волшебников — пусть это и глупо для моего возраста; но так хочется иногда проснуться в совершенно ином, добром мире, где никто не будет попрекать тебя куском хлеба.
Надежда умирает последней, и я делаю первый шаг к расписанному в красках моим глупым воображением будущему — слизываю языком таблетку со вспотевшей ладони, пробуя ее на зуб. Мне приходится почти что подавиться — такой мерзкой она оказывается на вкус — горькой, кислой, вкуса умами, словом, ужасной. Теша себя наградой в виде спасительного утоления жажды, я хватаю с пола стакан и прикладываю его к сухим, горячим губам, стукаясь о стеклянный край зубами.
И, смакуя, делаю несколько больших, жадных, желанных глотков.
Розовые мечты рассеиваются, когда я ощущаю крупицы чего-то, словно песок, на зубах. Язык жжет, словно огнем, в глазах закипают слезы бессильной ярости, слезы осознания собственной наивности, и я издаю тихий, отчаянный, рушащий все надежды стон. За дверью раздается издевательский смех — кажется, я даже замечаю в скважине маленькие серые хитрые глаза — но это уже не важно.
Привкус соли — о, ее оказалось в стакане довольно много — я чувствую еще очень долго. Всю ночь и почти утро. Желудок обжигает этой смесью, и мне остается лишь всхлипывать поражаясь тому, что я напридумывал каких-то пару минут назад. Вода оказывается смешанной с солью — крепкий раствор, он еще долго будет покидать организм вместе со слезами.
Дадли просто насмеялся надо мной, размешав в стакане не меньше четверти пачки. Видимо, он вложил всю свою душу в сие чудо.
Ниточки надежды рвутся, словно паутина на ветру, а я понимаю, что я действительно ненормальный — если считать идеалом Дурслей: ведь я бы ни за что не опустился до этого, нет. Никогда я бы не стал издеваться даже над своим злейшим врагом, если тому и впрямь было плохо. Ненормальность есть нормальное отклонение от всего желаемого от тебя другими.
По прошествии многих лет, вспоминая этот случай, я невольно проводил следующую параллель: если соль в стакане отождествить с презрением и отвращением ко мне Дурслей, то крепкий раствор как нельзя лучше отражает их отношение к моему присутствию. В небольших количествах соль необходима, как воздух, человеку: разбавляя его пресную жизнь, она приносит только пользу. В больших же дозах она опасна — превышение нормы убивает, медленно убивает человека — по сути, она же является ядом.
Страница 4 из 5
