Фандом: Гарри Поттер, Пятьдесят оттенков серого. Люциус Малфой убежден, что социально опасные элементы должны быть исключены из магического сообщества. Чтобы добиться дискредитации Гарри Поттера, он обращается к Долорес Амбридж.
Добавить в моё избранное
10 мин, 59 сек 14367
Никто и никогда раньше не вызывал у меня подобных чувств.
— Вот именно, — она обходит вокруг меня, напоминая перекормленную розовую кошку, лениво играющую с мышью, и расплывается в довольной улыбке, больно ударив плеткой по предплечью, прямо по воспаленной Темной метке. — Потому что в глубине души вы знаете, что заслуживаете наказание. Не правда ли, мистер Малфой?
Она берет со стола широкую — конечно же, розовую! Как предсказуемо! — шелковую ленту. Подходит ближе, трется скрипучим латексом о мою горящую адским пламенем задницу и завязывает мне глаза.
— Вы так красивы, мистер Малфой. И сейчас я в вас войду.
Амбридж мурлычет какую-то чушь с интонацией работающего с душевнобольными целителя, ее пухлые, покрытые прохладной смазкой пальчики касаются…
— М-м-м! М-м-м-м! — протестующе мычу я, пытаясь отстраниться, и получаю ощутимый удар палкой по правой ягодице. Напугал дракона мясом, Люциус. Безумное мурлыканье перерастает в более-менее связную речь, от которой мои волосы встают дыбом.
— Я поняла, мистер Малфой, что вам не нравятся пальцы. Что ж, у меня найдется прекрасная замена.
Мой внутренний Добби с благоговением отставляет в сторону раскаленный утюг, наблюдая, как в щедро смазанную хозяйскую задницу погружается розовая анальная пробка. Впрочем, цвет ее я узнаю гораздо позже, а пока могу только предполагать.
— Я хочу, чтобы тебе было больно, детка, — мурлычет Амбридж и все длит и длит эту неспешную, сладостную пытку. — Я хочу, чтобы завтра каждое твое движение напоминало тебе, что ты была со мной. Ты моя.
Не смей называть меня деткой, розовое чудовище! Я мужчина! У меня даже яйца есть!
Мой внутренний Добби танцует сальсу, покачивая тощими бедрами и бодро потряхивая маракасами.
Уй! Стадо кентавров тебе в зад, безумная женщина!
Как там пишут в дурацких романах? «Тело предало меня»? При случае поинтересуюсь у Нарциссы. Правильно говорил покойный папенька Абраксас, когда отваливал Краучу мешок галлеонов за твой кукарекающий Империус. Все у тебя, Люциус, через задницу.
Ай!
Даже член.
Шелковая лента сползает на нос, Долорес Амбридж сосредоточенно пыхтит, как Хогвартс-экспресс первого сентября, и засаживает в мой сиятельный зад непредусмотренные природой посторонние предметы, оставляя на пояснице влажную дорожку поцелуев. А мне неожиданно становится так, не побоюсь этого слова, феерично, что вот вызови меня сейчас Темный Лорд — я бы плюнул ему на лысину с высоты подступающего оргазма. И никуда б не пошел. И отключил все входящие вызовы по каминной сети, кроме тех, что от Долорес. Могу же я называть ее Долорес — после всего, что между нами было? Надо перечитать контракт, если выживу. Хотя нет, я же умру, вот уже почти умер, прямо сейча…
Долорес впивается зубами в мою и без того пострадавшую правую ягодицу, и я временно передумываю умирать. Драконы на вазе сплелись хвостами и беззастенчиво ласкают друг друга, позабыв про игры смертных. Мы с Добби — два пуританина в царстве дурно воспитанных извращенцев, одна из которых без спросу хватается за мою трость и трансфигурирует ее в огромный резиновый член. Разумеется, розовый, я ни секунды не сомневался.
Я честно пытаюсь подготовиться к худшему. Внутренний Добби, тоненько скуля, заворачивается в персидский ковер из малой зеленой гостиной и гусеницей ползет туда, где можно вырыть окоп и переждать бурю. Внезапно путы слабеют, и я несолидно шлепаюсь на колени, не удержав равновесие. Долорес изящным пинком пододвигает ко мне обитую розовой кожей скамью, я преисполненным благодарности мешком валюсь на нее с размаху грудью, потревожив кошачьи зажимы на сосках. Мое пухлое латексное божество тычет мне в рот розовым поленом и требует:
— Оближи!
Поттер, думай о Поттере, Люциус… нет, не в том смысле, думай об исключении!
— Кончи для меня, Люциус! — приказывает пучеглазая прелестница, решительно сжимая мой член своим пухлым кулачком. Да что ж я никак сосредоточиться не могу, то «оближи», то «кончи». Ох уж мне это женское непостоянство. Внутренний Добби согласно вскидывает уши над окопом.
— М-м-м, — мычу я в ответ. Мол, если б я мог, моя госпожа, я бы всенепременно…
— На счет «три», мистер Малфой, — радостно верещит госпожа и начинает отсчет: — Один, два, с половиной. Два с ниточкой, два с иголочкой, иголочка ломается…
Мое терпение ломается вместе с иголочкой, и жемчужные капли орошают розовую обивку скамьи.
Мой внутренний Добби танцует танец семи наволочек.
Никогда не замечал, что в Атриуме такие ужасные сквозняки. Даже под мантией они холодят ягодицы, тревожно скручивают ставшие чувствительными комочками плоти соски (надо будет поинтересоваться, возможен ли анонимный заказ зажимов из платины. В виде павлинов, разумеется!), но все это совершенно не важно. Меня буквально распирает от гордости.
— Вот именно, — она обходит вокруг меня, напоминая перекормленную розовую кошку, лениво играющую с мышью, и расплывается в довольной улыбке, больно ударив плеткой по предплечью, прямо по воспаленной Темной метке. — Потому что в глубине души вы знаете, что заслуживаете наказание. Не правда ли, мистер Малфой?
Она берет со стола широкую — конечно же, розовую! Как предсказуемо! — шелковую ленту. Подходит ближе, трется скрипучим латексом о мою горящую адским пламенем задницу и завязывает мне глаза.
— Вы так красивы, мистер Малфой. И сейчас я в вас войду.
Амбридж мурлычет какую-то чушь с интонацией работающего с душевнобольными целителя, ее пухлые, покрытые прохладной смазкой пальчики касаются…
— М-м-м! М-м-м-м! — протестующе мычу я, пытаясь отстраниться, и получаю ощутимый удар палкой по правой ягодице. Напугал дракона мясом, Люциус. Безумное мурлыканье перерастает в более-менее связную речь, от которой мои волосы встают дыбом.
— Я поняла, мистер Малфой, что вам не нравятся пальцы. Что ж, у меня найдется прекрасная замена.
Мой внутренний Добби с благоговением отставляет в сторону раскаленный утюг, наблюдая, как в щедро смазанную хозяйскую задницу погружается розовая анальная пробка. Впрочем, цвет ее я узнаю гораздо позже, а пока могу только предполагать.
— Я хочу, чтобы тебе было больно, детка, — мурлычет Амбридж и все длит и длит эту неспешную, сладостную пытку. — Я хочу, чтобы завтра каждое твое движение напоминало тебе, что ты была со мной. Ты моя.
Не смей называть меня деткой, розовое чудовище! Я мужчина! У меня даже яйца есть!
Мой внутренний Добби танцует сальсу, покачивая тощими бедрами и бодро потряхивая маракасами.
Уй! Стадо кентавров тебе в зад, безумная женщина!
Как там пишут в дурацких романах? «Тело предало меня»? При случае поинтересуюсь у Нарциссы. Правильно говорил покойный папенька Абраксас, когда отваливал Краучу мешок галлеонов за твой кукарекающий Империус. Все у тебя, Люциус, через задницу.
Ай!
Даже член.
Шелковая лента сползает на нос, Долорес Амбридж сосредоточенно пыхтит, как Хогвартс-экспресс первого сентября, и засаживает в мой сиятельный зад непредусмотренные природой посторонние предметы, оставляя на пояснице влажную дорожку поцелуев. А мне неожиданно становится так, не побоюсь этого слова, феерично, что вот вызови меня сейчас Темный Лорд — я бы плюнул ему на лысину с высоты подступающего оргазма. И никуда б не пошел. И отключил все входящие вызовы по каминной сети, кроме тех, что от Долорес. Могу же я называть ее Долорес — после всего, что между нами было? Надо перечитать контракт, если выживу. Хотя нет, я же умру, вот уже почти умер, прямо сейча…
Долорес впивается зубами в мою и без того пострадавшую правую ягодицу, и я временно передумываю умирать. Драконы на вазе сплелись хвостами и беззастенчиво ласкают друг друга, позабыв про игры смертных. Мы с Добби — два пуританина в царстве дурно воспитанных извращенцев, одна из которых без спросу хватается за мою трость и трансфигурирует ее в огромный резиновый член. Разумеется, розовый, я ни секунды не сомневался.
Я честно пытаюсь подготовиться к худшему. Внутренний Добби, тоненько скуля, заворачивается в персидский ковер из малой зеленой гостиной и гусеницей ползет туда, где можно вырыть окоп и переждать бурю. Внезапно путы слабеют, и я несолидно шлепаюсь на колени, не удержав равновесие. Долорес изящным пинком пододвигает ко мне обитую розовой кожей скамью, я преисполненным благодарности мешком валюсь на нее с размаху грудью, потревожив кошачьи зажимы на сосках. Мое пухлое латексное божество тычет мне в рот розовым поленом и требует:
— Оближи!
Поттер, думай о Поттере, Люциус… нет, не в том смысле, думай об исключении!
— Кончи для меня, Люциус! — приказывает пучеглазая прелестница, решительно сжимая мой член своим пухлым кулачком. Да что ж я никак сосредоточиться не могу, то «оближи», то «кончи». Ох уж мне это женское непостоянство. Внутренний Добби согласно вскидывает уши над окопом.
— М-м-м, — мычу я в ответ. Мол, если б я мог, моя госпожа, я бы всенепременно…
— На счет «три», мистер Малфой, — радостно верещит госпожа и начинает отсчет: — Один, два, с половиной. Два с ниточкой, два с иголочкой, иголочка ломается…
Мое терпение ломается вместе с иголочкой, и жемчужные капли орошают розовую обивку скамьи.
Мой внутренний Добби танцует танец семи наволочек.
Никогда не замечал, что в Атриуме такие ужасные сквозняки. Даже под мантией они холодят ягодицы, тревожно скручивают ставшие чувствительными комочками плоти соски (надо будет поинтересоваться, возможен ли анонимный заказ зажимов из платины. В виде павлинов, разумеется!), но все это совершенно не важно. Меня буквально распирает от гордости.
Страница 3 из 4
