Фандом: Гарри Поттер. Люпину предстоит провести несколько долгих месяцев в полном одиночестве, и старый дом друга, убитого всего полгода назад, — единственное пригодное убежище. Стоит ли рассчитывать на компанию?
Добавить в моё избранное
82 мин, 10 сек 11507
Собрание затягивается: на прошлой неделе в десять он уже погасил камин и задёрнул тяжёлые пыльные шторы на окнах.
На часах без четверти полночь, в глазах Снейпа — пустота. Чёрная, пронзительная пустота. Скука. Тонкие, резко очерченные губы. Напряжённый рот. Напряжённые пальцы, сдавливающие чашку с остывшим огнечаем. Кажется, будто тонкий фарфор вот-вот треснет — но он крепкий, он зачарован не разбиваться даже при ударе наотмашь о стену. И на самих стенах пришлось подновить чары. И на пыльном окне — ведь за неделю не так-то просто накопить комфортный слой пыли.
Римус встряхнул головой, пытаясь выбросить из неё эти навязчивые мысли — все до единой.
Что-то произошло. Кингсли закончил свою речь, и Римус был сбит с толку внезапной тишиной.
Заговорил Дамблдор.
Сидеть здесь, за этим столом, в окружении доброй половины членов Ордена было тяжело. Невыносимо. Римус мечтал об одном — оказаться как можно дальше отсюда, перебраться в свой старый обветшалый дом, забыть, забыть всё как страшный сон. Он бесполезен, у него нет ничего, что можно предложить Ордену. Он не может сосредоточиться, не может уловить ни слова — отчаяние поглощает его, прожёвывает без остатка, выпивает душу, вытягивает способность мыслить. Видеть Снейпа — невыносимо. Разглядывать, чувствуя себя вором, мошенником, преступником, лжецом, — невыносимо.
Римус солгал себе две недели назад. Солгал, обещая, что всё прекратится.
Ничего не прекратится.
Тело Римуса конвульсивно дёрнулось, и на резком глубоком вдохе он проснулся. Любой, кто безапелляционно выброшен из сна резким и хлёстким моментом пробуждения, будет чувствовать себя ужасно. Любой, кому в глаза, привыкшие к полумраку сомкнутых век, станет ярко светить полуденное солнце, будет проклинать это утро и необходимость покидать прохладные объятия пыльной постели.
Римус закрыл глаза, закрыл лицо руками и несколько тяжёлых мгновений в относительной темноте и тишине вслушивался в собственные ощущения. Всё, что он хотел знать — почему мысли стали такими ясными. Всё, что он хотел объяснить себе — откуда в его теле взялась эта странная лёгкость.
На кухонном столе, свешиваясь с края, лежала карта. Толстый, напрочь расчерченный атлас перекочевал на пол, а на освободившемся участке стояла дымящаяся чашка какао. Слабенький дымок растворялся в холодном воздухе. Вторую чашку держал в руках Кингсли.
— Новости с востока, — он извлёк из кармана мантии тёмный конверт и протянул его Римусу. — Плохие новости.
Ну что ж, плохие новости могли немного подождать и дать Римусу шанс позавтракать. Хотя бы создать видимость завтрака.
Бекон дурно влияет на желудок, но можно просто выпить кофе. Внутри конверта было послание, и Римус прочитал его как минимум трижды, медленно, стараясь ничем себя не выдать.
На самом деле, это дурной знак — когда плохие новости приносят облегчение. Римус чувствовал глухой стыд и не знал, что говорить. Его угрюмое молчание выглядело убедительно — Кингсли вряд ли заподозрил что-то.
— Только кажется, что здесь, в этом доме, безопасно, — вещал Кингсли, разглядывая карту. — Сейчас не безопасно нигде, запомни это.
Римус кивнул, ведь нельзя просто смотреть на короткий пергамент и чувствовать, как тяжёлые острые горы сползают с плеч.
— Тебе лучше не высовываться, но в остальном — думаю, серьёзного риска нет, — продолжал Кингсли. — Ты рискуешь не больше, чем остальные.
Римус кивнул, ведь он знал, что рискует только в том случае, если останется здесь. Рискует окончательно утратить благоразумие — или его остатки, чахлые и жалкие, как он сам.
Два месяца вне фамильных стен дома Блэков, два месяца… Ощущение предстоящего освобождения не давало ни малейших шансов остановиться в своём угрюмом ликовании и подумать о том, какие именно события и потери были тому причиной.
Неважно, катись всё к Мордреду!
И Моргане.
Ему следовало быть как можно дальше от Снейпа. Он будет свободен от бесконечных собраний Ордена, от мучительного предвкушения кануна полнолуния, от постоянного напряжённого ожидания. Не будет нужды чувствовать неутолимую потребность и ненавидеть, презирать себя за неё.
Кингсли сделал большой глоток из своей чашки и внимательно посмотрел на Римуса.
— Заклинание небьющегося фарфора? Предусмотрительно, — он отставил чашку в сторону и начал аккуратно складывать карту. — Если хочешь знать моё мнение, то лучше заменить чашки на более прочные, чем усиливать хрупкие. Через полчаса выдвигаемся.
На самом деле, сборы не требовали такой роскоши как полчаса. Римус сидел на жёстком пыльном диване и ждал, пока Кингсли соберёт атлас и уменьшит карты, а также каждый из подложных листов. Самому ему собирать было почти нечего — но вот оставить… Многое нужно было оставить — прямо здесь, в гостиной, где проходят собрания Орден. Или на лестнице.
На часах без четверти полночь, в глазах Снейпа — пустота. Чёрная, пронзительная пустота. Скука. Тонкие, резко очерченные губы. Напряжённый рот. Напряжённые пальцы, сдавливающие чашку с остывшим огнечаем. Кажется, будто тонкий фарфор вот-вот треснет — но он крепкий, он зачарован не разбиваться даже при ударе наотмашь о стену. И на самих стенах пришлось подновить чары. И на пыльном окне — ведь за неделю не так-то просто накопить комфортный слой пыли.
Римус встряхнул головой, пытаясь выбросить из неё эти навязчивые мысли — все до единой.
Что-то произошло. Кингсли закончил свою речь, и Римус был сбит с толку внезапной тишиной.
Заговорил Дамблдор.
Сидеть здесь, за этим столом, в окружении доброй половины членов Ордена было тяжело. Невыносимо. Римус мечтал об одном — оказаться как можно дальше отсюда, перебраться в свой старый обветшалый дом, забыть, забыть всё как страшный сон. Он бесполезен, у него нет ничего, что можно предложить Ордену. Он не может сосредоточиться, не может уловить ни слова — отчаяние поглощает его, прожёвывает без остатка, выпивает душу, вытягивает способность мыслить. Видеть Снейпа — невыносимо. Разглядывать, чувствуя себя вором, мошенником, преступником, лжецом, — невыносимо.
Римус солгал себе две недели назад. Солгал, обещая, что всё прекратится.
Ничего не прекратится.
Тело Римуса конвульсивно дёрнулось, и на резком глубоком вдохе он проснулся. Любой, кто безапелляционно выброшен из сна резким и хлёстким моментом пробуждения, будет чувствовать себя ужасно. Любой, кому в глаза, привыкшие к полумраку сомкнутых век, станет ярко светить полуденное солнце, будет проклинать это утро и необходимость покидать прохладные объятия пыльной постели.
Римус закрыл глаза, закрыл лицо руками и несколько тяжёлых мгновений в относительной темноте и тишине вслушивался в собственные ощущения. Всё, что он хотел знать — почему мысли стали такими ясными. Всё, что он хотел объяснить себе — откуда в его теле взялась эта странная лёгкость.
На кухонном столе, свешиваясь с края, лежала карта. Толстый, напрочь расчерченный атлас перекочевал на пол, а на освободившемся участке стояла дымящаяся чашка какао. Слабенький дымок растворялся в холодном воздухе. Вторую чашку держал в руках Кингсли.
— Новости с востока, — он извлёк из кармана мантии тёмный конверт и протянул его Римусу. — Плохие новости.
Ну что ж, плохие новости могли немного подождать и дать Римусу шанс позавтракать. Хотя бы создать видимость завтрака.
Бекон дурно влияет на желудок, но можно просто выпить кофе. Внутри конверта было послание, и Римус прочитал его как минимум трижды, медленно, стараясь ничем себя не выдать.
На самом деле, это дурной знак — когда плохие новости приносят облегчение. Римус чувствовал глухой стыд и не знал, что говорить. Его угрюмое молчание выглядело убедительно — Кингсли вряд ли заподозрил что-то.
— Только кажется, что здесь, в этом доме, безопасно, — вещал Кингсли, разглядывая карту. — Сейчас не безопасно нигде, запомни это.
Римус кивнул, ведь нельзя просто смотреть на короткий пергамент и чувствовать, как тяжёлые острые горы сползают с плеч.
— Тебе лучше не высовываться, но в остальном — думаю, серьёзного риска нет, — продолжал Кингсли. — Ты рискуешь не больше, чем остальные.
Римус кивнул, ведь он знал, что рискует только в том случае, если останется здесь. Рискует окончательно утратить благоразумие — или его остатки, чахлые и жалкие, как он сам.
Два месяца вне фамильных стен дома Блэков, два месяца… Ощущение предстоящего освобождения не давало ни малейших шансов остановиться в своём угрюмом ликовании и подумать о том, какие именно события и потери были тому причиной.
Неважно, катись всё к Мордреду!
И Моргане.
Ему следовало быть как можно дальше от Снейпа. Он будет свободен от бесконечных собраний Ордена, от мучительного предвкушения кануна полнолуния, от постоянного напряжённого ожидания. Не будет нужды чувствовать неутолимую потребность и ненавидеть, презирать себя за неё.
Кингсли сделал большой глоток из своей чашки и внимательно посмотрел на Римуса.
— Заклинание небьющегося фарфора? Предусмотрительно, — он отставил чашку в сторону и начал аккуратно складывать карту. — Если хочешь знать моё мнение, то лучше заменить чашки на более прочные, чем усиливать хрупкие. Через полчаса выдвигаемся.
На самом деле, сборы не требовали такой роскоши как полчаса. Римус сидел на жёстком пыльном диване и ждал, пока Кингсли соберёт атлас и уменьшит карты, а также каждый из подложных листов. Самому ему собирать было почти нечего — но вот оставить… Многое нужно было оставить — прямо здесь, в гостиной, где проходят собрания Орден. Или на лестнице.
Страница 23 из 24
