Осенняя дорога к югу

— Вы уступили мне свою кровать, Кальдмеер, — голос еретика был хриплым и слабым. — Благодарю, но… можете переложить меня на пол.

— Не стоит. Я могу провести ночь и в кресле. — Брат Олаф продолжал смотреть в окно.

— Сколько у вас со мной хлопот, однако! Я слышал часть вашего разговора с… магнусом Славы. Могу я спросить: зачем вы это делаете?

Брат Олаф несколько раз глубоко вздохнул. Его лицо было бесстрастным.

— Создатель повелел нам быть милосердными.

— Олаф… Избавьте меня от проповедей! Я — еретик, который танцует с ведьмами, не знает ни одной молитвы и не верит в этого вашего… Создателя. Вы — эсператист, принадлежащей к монашескому ордену. Я действительно хочу знать — зачем?

— Помимо долга перед Создателем, — сказал брат Олаф, — и слугами его, существует человеческий долг. Создатель возрадуется, если я не позволю именем его творить зло.

Еретик слабо махнул рукой.

— Все это не то. — Он прикрыл глаза. — Вам угодно рисковать собой ради меня.

— Вальдес, говорите тише, — попросил его Олаф. — Иначе мы оба попадем в руки палача. И тогда, боюсь, уже не будет душеспасительных бесед. — Он слегка усмехнулся.

Вальдес нашел в себе силы улыбнуться.

— Вот сейчас я увидел вас прежнего… почти. Олаф, объясните же мне наконец, почему мы тогда…

— Не теперь, — перебил его брат Олаф. — Теперь это неважно. Вам надо восстановить силы, хотя бы поесть.

Олаф помог Вальдесу сесть, опираясь на подушки, но, стоило тому выпрямиться, как он зажмурился и застонал сквозь зубы. Олаф осторожно поддержал его, и Вальдес обмяк в его руках, тяжело прислонился к плечу. Сидеть он не мог.

— Больно? Здесь?

Вальдес прижимал ладонь к правому боку — вероятно, ребро было сломано. А может быть, не только ребро. Олаф уложил Вальдеса, приподнял рубашку из грубого небелёного холста: справа под ребрами на смуглой коже отчетливо виднелась чернота. Олаф стремительно поднялся.

— Я позову брата Ореста, он знающий лекарь. Не двигайтесь.

— Внутреннее кровотечение. Травма, нанесенная тупым предметом… — Брат Орест аккуратно ощупал бок и живот Вальдеса, тот скрипел зубами, но молчал.

— Он мог и не почувствовать сразу… Похоже, это ребро тоже сломано. Так бывает, когда бьют несколько раз по одному и тому же месту. Я пришлю лед и заживляющую мазь. И снотворное.

— Благослови вас Создатель, Орест, — с трудом произнес Олаф Кальдмеер. Он никак не мог отогнать от себя видение: слуга Создателя избивает человека, скованного цепями, беззащитного…

— Кальдмеер… Будет вам переживать, — прошептал Вальдес. — Неужто вы первый раз видите, как святые отцы обходятся с еретиками? Тем более я заслуживаю этого, как никто.

— Прекратите. Как только вам станет лучше, я выпущу вас… Ротгер, вы должны уехать из Хексберг, здесь слишком опасно. Куда-нибудь подальше: в Кэналлоа, на Марикьяру, к Леворукому!…

— Вот, вы уже и браниться начали, брат Олаф! Замечаете, как на вас действует общество закостенелого еретика и грешника? — Ротгер засмеялся было, но тут же его лицо исказилось от боли.

В дверь постучали: на пороге показался молоденький послушник, ученик брата Ореста, с подносом.

— Это, — мальчишка нахмурился, стараясь ничего не перепутать, — болеутоляющий бальзам. Нанести его и сразу приложить лед. Снотворная тинктура хорошо растворяется в красном вине, которое поможет от последствий кровопотери…

— Спаси Создатель, — перебил Олаф увлекшегося юного знахаря. Благословил его рассеянным жестом и махнул рукой — послушник поклонился и исчез.

Брат Орест не поскупился, и целебной мази хватит и на израненные запястья и щиколотки, и на плечи, где ясно виднелись рубцы от плетки. Олаф зачерпнул из жестяной коробочки немного бальзама, согрел в ладонях. Вальдес содрогнулся, когда руки Олафа прикоснулись к его телу.

— Я осторожно, — сказал Олаф. — Потерпите.

— Ну вот. — Брат Олаф выпрямился. — Скоро вам будет лучше. Я разожгу камин.

Он повесил над огнем принесенное послушником вино и влил туда успокоительную тинктуру. Вальдес следил за ним блестящими глазами; похоже, его начинало лихорадить.

— Я все-таки надеялся встретить вас снова… После того вечера… Вы же возненавидели себя, Олаф. Не меня, а себя. Поэтому я и уехал тогда: просто не мог смотреть, как вы себя изничтожаете. Мало вам было терзаний…

— Я поддался преступной слабости и не мог себе простить, — ровно ответил брат Олаф. — Вас я не ненавидел. Не было нужды уезжать из-за этого.

— Я надеялся, что, когда исчезну с ваших глаз, вам станет легче. Я был прав?

— Нет.

— Вам хотелось, чтобы я исчез навсегда?

— Нет.

Брат Олаф поднес к губам Вальдеса горячее вино со снотворным.

— Не уходите, — попросил Ротгер. — Вы все равно скажете мне то, что считаете нужным.