Фандом: Отблески Этерны. Постканон. После Излома и войн эсператизм набрал силу в Золотых Землях.
Добавить в моё избранное
20 мин, 43 сек 11092
Почему не сейчас? Я скоро усну, а что будет дальше — неизвестно.
— Да, я ненавидел себя и был уверен, что мое место в Закате. Считал себя навеки проклятым, не мог ни читать, ни молиться. И никак не думал, что из-за меня вы покинете Хексберг… Видит Создатель, я не радовался вашему отъезду, Ротгер. — Олаф присел на край постели.
— И на том спасибо, — слабо усмехнулся Вальдес.
— Прекрасно помню, как вы назвали меня дураком, — ответно улыбнулся Олаф.
— И не собираюсь брать свои слова назад. — Вальдес переплел его пальцы со своими. — Хотя, наверное, у вас есть для меня еще менее куртуазные эпитеты…
— Не сомневайтесь.
Вальдес спал… Брат Олаф натянул на него тонкое шерстяное одеяло и осторожно высвободил руку. Позади бессонная ночь, а надо собираться к утренней службе. В заиндевевшем окне алел восход: здесь, в Хексберг, осень была такая же ясная и сухая, как и в Метхенберг, только еще холоднее, и воздух еще прозрачнее из-за рано облетевших листьев. Как только Вальдес сможет сесть на коня, ему придется ехать на юг — там охота не еретиков пока идет не так явно, там он будет в относительной безопасности. Если эта безопасность вообще существует…
— Вы опаздываете в храм, сын мой.
Олаф открыл глаза и вздрогнул: отец Луциан всегда ходил бесшумно, вот и теперь его шагов по каменном полу не было слышно. Как это он умудрился задремать? Олаф провел рукой по лбу и повернулся к Ротгеру — тот спал глубоким сном.
— Что ваш еретик? — Отец Луциан подошел к спящему, наклонился. — Сильно ему досталось?
И прежде, чем Олаф успел ответить, отец Луциан продолжал:
— Вы же понимаете, что его придется вернуть? Истинники не отступятся просто потому, что… не так и часто попадаются подлинные еретики. Похоже, у отца Авитуса на него большие надежды. Олаф, первый раз я отвел ему глаза, но вы рискуете…
— Отец Луциан, — спокойно сказал Олаф, — я не собираюсь возвращать его истинникам.
Луциан глубоко вздохнул, стараясь привести мысли в порядок.
— Правильно ли я понял, сын мой, — спросил он, — что вы отказываетесь повиноваться отцу Авитусу и мне?
— Да, — был ответ. — В этом случае — да.
Отец Луциан прошелся по келье.
— Не стоит, — произнес он, — горячиться. Сейчас мы должны идти в храм — если мы оба пропустим бдение, это будет выглядеть странно. А после поговорим обо всем.
Олаф пропустил его вперед и закрыл дверь на ключ.
Утреннее бдение казалось Луциану бесконечным. Олаф пугал его своим упорством в решимости спасти еретика. Не то чтобы он не понимал Олафа — просто в его характере вдруг проявились черты, которых отец Луциан до сих пор не знал. С чего он решил, что бывший адмирал беспрекословно послушается, если ему приказать? А вот отец Авитус, скорее всего, захочет заняться еретиком уже сегодня — обмануть его второй раз уже не выйдет.
Луциан машинально опускался на колени, осенял себя знамением, когда это делали другие. Сегодня он не слышал ни хора, ни голоса капеллана, читающего вслух главы Эсператии. А молиться мог лишь о том, чтобы, не дай Создатель, никто не заметил его смятения.
— Сын мой! — Отец Луциан запыхался, он бегом поднимался по крутой лестнице, ловя удивленные взгляды братьев. — Вы не послушали меня… Отец Авитус намерен забрать вашего пленника и сам продолжить допрос. Вы понимаете, что вы наделали?!
На лице брата Олафа не дрогнул ни один мускул — он лишь снова повернулся к еретику, как будто хотел успеть наглядеться на него. Оба молчали.
— Вы не послушали меня, — продолжал Луциан, дивясь их спокойствию. — Теперь вас невозможно будет защитить. Отец Авитус увидит, что вы лечили еретика, вместо того чтобы допрашивать! Есть только один выход…
Он перевел взгляд с Олафа на черноволосого пленника. Они смотрели друг другу в глаза, и у Луциана не было уверенности, что эти двое вообще его слышат.
— Сударь, — обратился он к еретику, — простите, не знаю вашего имени. Если вам не угодно, чтобы брат Олаф разделил вашу участь…
— Я понял, — перебил еретик. — Что я могу сделать?
— Вот. — Отец Луциан достал небольшую склянку из темного стекла. — Об этом зелье мало кто знает даже в ордене Славы… Оно резко повышает температуру тела и разжижает кровь настолько, что телесные поры начинают кровоточить, а человек впадает в бред, пока не потеряет сознание от внутреннего жара…
— Это ведь опасно? — спросил брат Олаф.
— Опасно, если принять много. Пяти капель будет достаточно, чтобы через полчаса лихорадка и кровотечение сменились ознобом, потом и он пройдет.
В дверь громко постучали.
— Брат Олаф! Отец Авитус приказал доставить к нему еретика для допроса!
Отец Луциан знаком приказал им молчать и приоткрыл дверь, загораживая собой проем.
— Передайте, сын мой, отцу Авитусу мои сожаления.
— Да, я ненавидел себя и был уверен, что мое место в Закате. Считал себя навеки проклятым, не мог ни читать, ни молиться. И никак не думал, что из-за меня вы покинете Хексберг… Видит Создатель, я не радовался вашему отъезду, Ротгер. — Олаф присел на край постели.
— И на том спасибо, — слабо усмехнулся Вальдес.
— Прекрасно помню, как вы назвали меня дураком, — ответно улыбнулся Олаф.
— И не собираюсь брать свои слова назад. — Вальдес переплел его пальцы со своими. — Хотя, наверное, у вас есть для меня еще менее куртуазные эпитеты…
— Не сомневайтесь.
Вальдес спал… Брат Олаф натянул на него тонкое шерстяное одеяло и осторожно высвободил руку. Позади бессонная ночь, а надо собираться к утренней службе. В заиндевевшем окне алел восход: здесь, в Хексберг, осень была такая же ясная и сухая, как и в Метхенберг, только еще холоднее, и воздух еще прозрачнее из-за рано облетевших листьев. Как только Вальдес сможет сесть на коня, ему придется ехать на юг — там охота не еретиков пока идет не так явно, там он будет в относительной безопасности. Если эта безопасность вообще существует…
— Вы опаздываете в храм, сын мой.
Олаф открыл глаза и вздрогнул: отец Луциан всегда ходил бесшумно, вот и теперь его шагов по каменном полу не было слышно. Как это он умудрился задремать? Олаф провел рукой по лбу и повернулся к Ротгеру — тот спал глубоким сном.
— Что ваш еретик? — Отец Луциан подошел к спящему, наклонился. — Сильно ему досталось?
И прежде, чем Олаф успел ответить, отец Луциан продолжал:
— Вы же понимаете, что его придется вернуть? Истинники не отступятся просто потому, что… не так и часто попадаются подлинные еретики. Похоже, у отца Авитуса на него большие надежды. Олаф, первый раз я отвел ему глаза, но вы рискуете…
— Отец Луциан, — спокойно сказал Олаф, — я не собираюсь возвращать его истинникам.
Луциан глубоко вздохнул, стараясь привести мысли в порядок.
— Правильно ли я понял, сын мой, — спросил он, — что вы отказываетесь повиноваться отцу Авитусу и мне?
— Да, — был ответ. — В этом случае — да.
Отец Луциан прошелся по келье.
— Не стоит, — произнес он, — горячиться. Сейчас мы должны идти в храм — если мы оба пропустим бдение, это будет выглядеть странно. А после поговорим обо всем.
Олаф пропустил его вперед и закрыл дверь на ключ.
Утреннее бдение казалось Луциану бесконечным. Олаф пугал его своим упорством в решимости спасти еретика. Не то чтобы он не понимал Олафа — просто в его характере вдруг проявились черты, которых отец Луциан до сих пор не знал. С чего он решил, что бывший адмирал беспрекословно послушается, если ему приказать? А вот отец Авитус, скорее всего, захочет заняться еретиком уже сегодня — обмануть его второй раз уже не выйдет.
Луциан машинально опускался на колени, осенял себя знамением, когда это делали другие. Сегодня он не слышал ни хора, ни голоса капеллана, читающего вслух главы Эсператии. А молиться мог лишь о том, чтобы, не дай Создатель, никто не заметил его смятения.
— Сын мой! — Отец Луциан запыхался, он бегом поднимался по крутой лестнице, ловя удивленные взгляды братьев. — Вы не послушали меня… Отец Авитус намерен забрать вашего пленника и сам продолжить допрос. Вы понимаете, что вы наделали?!
На лице брата Олафа не дрогнул ни один мускул — он лишь снова повернулся к еретику, как будто хотел успеть наглядеться на него. Оба молчали.
— Вы не послушали меня, — продолжал Луциан, дивясь их спокойствию. — Теперь вас невозможно будет защитить. Отец Авитус увидит, что вы лечили еретика, вместо того чтобы допрашивать! Есть только один выход…
Он перевел взгляд с Олафа на черноволосого пленника. Они смотрели друг другу в глаза, и у Луциана не было уверенности, что эти двое вообще его слышат.
— Сударь, — обратился он к еретику, — простите, не знаю вашего имени. Если вам не угодно, чтобы брат Олаф разделил вашу участь…
— Я понял, — перебил еретик. — Что я могу сделать?
— Вот. — Отец Луциан достал небольшую склянку из темного стекла. — Об этом зелье мало кто знает даже в ордене Славы… Оно резко повышает температуру тела и разжижает кровь настолько, что телесные поры начинают кровоточить, а человек впадает в бред, пока не потеряет сознание от внутреннего жара…
— Это ведь опасно? — спросил брат Олаф.
— Опасно, если принять много. Пяти капель будет достаточно, чтобы через полчаса лихорадка и кровотечение сменились ознобом, потом и он пройдет.
В дверь громко постучали.
— Брат Олаф! Отец Авитус приказал доставить к нему еретика для допроса!
Отец Луциан знаком приказал им молчать и приоткрыл дверь, загораживая собой проем.
— Передайте, сын мой, отцу Авитусу мои сожаления.
Страница 4 из 6
