Фандом: Гарри Поттер. В холода людей спасают тёплые шарфы… или тёплые чувства. А лучше — и то, и другое.
Добавить в моё избранное
7 мин, 7 сек 13212
Гермиона не умеет вязать. Она это признавала и раньше — еще во времена существования Г. А.В. Н.Э., — пусть и не говорила об этом вслух. В конце концов, должен же был хоть кто-то отстаивать интересы бедных эльфов, пусть и таким идиотским способом.
Поэтому когда Гермиона находит в своей сумке спицы и нитки, она даже удивляется сначала — как они вообще могли оказаться среди так тщательно отобранных ею вещей? Но вот они, спицы, тускло отсвечивают в полумраке палатки. Гермиона смотрит на них и неожиданно представляет себе, что вогнала бы их Волдеморту в глаза и наблюдала бы, как кровь стекает по его щекам, шее, как расползается большим прожорливым пятном по каменному полу.
Видение настолько четкое и осознанное, что Гермиона пугается. А потом вспоминает о висящем на шее крестраже и делает несколько глубоких вдохов. Ей надо продержаться целую ночь. Теперь, когда Рон ушел, им с Гарри стало труднее дежурить, но с этим ничего не поделать.
Гермиона снова возвращается взглядом к спицам и думает, что занять себя хоть чем-то — пусть и настолько скучным — было бы неплохим вариантом. Если в сумку попал весь ее набор для вязания, то там наверняка должны быть нитки разных цветов. Она так соскучилась по желтому и красному. Может быть, стоит хотя бы попробовать. Тем более на улице уже достаточно холодно.
Спицы легкие — по крайней мере, сейчас Гермионе кажется именно так. Они почти невесомые, и прикасаться к ним хочется с большой осторожностью — вдруг они сломаются. Но Гермиона знает, что спицы достаточно прочные. Она откладывает одну в сторону и взмахивает второй, как волшебной палочкой, но ничего, естественно, не происходит.
Интересно, а получилось бы их зачаровать? Чтобы они, как у Молли, сами вязали. Шарф, например. Гермиона усмехается и прогоняет эти мысли из головы: она же хотела отвлечься от сонливости, а заколдованные спицы этому явно не поспособствуют.
Вязать для себя совсем не хочется, но и домовиков поблизости нет. Зато есть Гарри, который постоянно мерзнет. К тому же шарф в знакомой и родной расцветке наверняка поднял бы ему настроение. Гермиона улыбается и немедленно принимается за работу.
Время течет быстро, петли срываются, чересчур затягиваются или, наоборот, получаются слишком свободными, и поначалу это раздражает, но Гермиона каждый раз напоминает себе, что шарф нужен Гарри. И продолжает.
За ночь она не продвигается слишком далеко — получается всего пять рядов, зато почти идеальных. А вот сколько пришлось распустить, Гермиона не считала, но ей кажется, что она уже связала бы по меньшей мере один шарф.
Пальцы с непривычки болят, но это мелочи, ведь цель наверняка того стоит. На горизонте брезжит рассвет, и Гермиона прячет вязание в сумку — почему-то ей хочется, чтобы для Гарри ее забота стала сюрпризом.
Через несколько минут тот просыпается, и Гермиона с головой погружается в утренние дела, чтобы спустя пару часов забыться сном, оставив дежурство на пару с реальностью на попечение Гарри. Он наверняка со всем справится.
С того дня каждое ночное — да и дневное — дежурство Гермиона берется за спицы, стоит Гарри уснуть. Несколько раз она даже распускает шарф полностью, потому что с каждым новым рядом вязать получается все лучше.
Но закончить работу она не успевает. Возвращается Рон, и дежурства вновь становятся короче. К тому же он не упускает возможности лишний раз побыть наедине с Гермионой, а ее это уже и не радует: в конце концов, уж она-то не просила его уходить, бросив их с Гарри в глуши. И совершенно точно не предлагала оставить Гарри там в одиночестве. Да, Гермиона злилась на Рона, но, кажется, имела на это полное право.
Тем не менее шарф рос слишком медленно. Впрочем, никто не знал, сколько еще им предстоит прожить в палатке, поэтому Гермиона не отчаивалась, кропотливо доводя работу до совершенства. А Рон со временем сбавил обороты, и это не могло ее не радовать.
Когда события начали развиваться слишком быстро и неожиданно, Гермиона даже растерялась — настолько привыкла к размеренной жизни и тихому позвякиванию спиц. Но вязание пришлось отложить. На смену тонким прохладным спицам вернулась шершавая теплая палочка, а ниткам — сложная вязь заклинаний. Однако заклинаниями Гермиона всегда владела в совершенстве, поэтому руки быстро вспомнили нужные движения, а мозг подкинул правильные слова.
Потом праздновали победу. Хотя это куда больше было похоже на скорбь по погибшим, но так было даже правильнее — слишком много жизней принесли в жертву кровавой войне, слишком быстро закончилось детство, слишком больно было отпускать любимых людей.
Гермиона не плакала, но и на разговоры сил в себе не находила. Пряталась по вечерам в укромных уголках полуразрушенного замка, избегала друзей и знакомых. И мучилась от зуда. Пальцы будто сводило судорогой, и, чтобы хоть как-то это унять, Гермиона постоянно крутила в руках свою волшебную палочку.
Поэтому когда Гермиона находит в своей сумке спицы и нитки, она даже удивляется сначала — как они вообще могли оказаться среди так тщательно отобранных ею вещей? Но вот они, спицы, тускло отсвечивают в полумраке палатки. Гермиона смотрит на них и неожиданно представляет себе, что вогнала бы их Волдеморту в глаза и наблюдала бы, как кровь стекает по его щекам, шее, как расползается большим прожорливым пятном по каменному полу.
Видение настолько четкое и осознанное, что Гермиона пугается. А потом вспоминает о висящем на шее крестраже и делает несколько глубоких вдохов. Ей надо продержаться целую ночь. Теперь, когда Рон ушел, им с Гарри стало труднее дежурить, но с этим ничего не поделать.
Гермиона снова возвращается взглядом к спицам и думает, что занять себя хоть чем-то — пусть и настолько скучным — было бы неплохим вариантом. Если в сумку попал весь ее набор для вязания, то там наверняка должны быть нитки разных цветов. Она так соскучилась по желтому и красному. Может быть, стоит хотя бы попробовать. Тем более на улице уже достаточно холодно.
Спицы легкие — по крайней мере, сейчас Гермионе кажется именно так. Они почти невесомые, и прикасаться к ним хочется с большой осторожностью — вдруг они сломаются. Но Гермиона знает, что спицы достаточно прочные. Она откладывает одну в сторону и взмахивает второй, как волшебной палочкой, но ничего, естественно, не происходит.
Интересно, а получилось бы их зачаровать? Чтобы они, как у Молли, сами вязали. Шарф, например. Гермиона усмехается и прогоняет эти мысли из головы: она же хотела отвлечься от сонливости, а заколдованные спицы этому явно не поспособствуют.
Вязать для себя совсем не хочется, но и домовиков поблизости нет. Зато есть Гарри, который постоянно мерзнет. К тому же шарф в знакомой и родной расцветке наверняка поднял бы ему настроение. Гермиона улыбается и немедленно принимается за работу.
Время течет быстро, петли срываются, чересчур затягиваются или, наоборот, получаются слишком свободными, и поначалу это раздражает, но Гермиона каждый раз напоминает себе, что шарф нужен Гарри. И продолжает.
За ночь она не продвигается слишком далеко — получается всего пять рядов, зато почти идеальных. А вот сколько пришлось распустить, Гермиона не считала, но ей кажется, что она уже связала бы по меньшей мере один шарф.
Пальцы с непривычки болят, но это мелочи, ведь цель наверняка того стоит. На горизонте брезжит рассвет, и Гермиона прячет вязание в сумку — почему-то ей хочется, чтобы для Гарри ее забота стала сюрпризом.
Через несколько минут тот просыпается, и Гермиона с головой погружается в утренние дела, чтобы спустя пару часов забыться сном, оставив дежурство на пару с реальностью на попечение Гарри. Он наверняка со всем справится.
С того дня каждое ночное — да и дневное — дежурство Гермиона берется за спицы, стоит Гарри уснуть. Несколько раз она даже распускает шарф полностью, потому что с каждым новым рядом вязать получается все лучше.
Но закончить работу она не успевает. Возвращается Рон, и дежурства вновь становятся короче. К тому же он не упускает возможности лишний раз побыть наедине с Гермионой, а ее это уже и не радует: в конце концов, уж она-то не просила его уходить, бросив их с Гарри в глуши. И совершенно точно не предлагала оставить Гарри там в одиночестве. Да, Гермиона злилась на Рона, но, кажется, имела на это полное право.
Тем не менее шарф рос слишком медленно. Впрочем, никто не знал, сколько еще им предстоит прожить в палатке, поэтому Гермиона не отчаивалась, кропотливо доводя работу до совершенства. А Рон со временем сбавил обороты, и это не могло ее не радовать.
Когда события начали развиваться слишком быстро и неожиданно, Гермиона даже растерялась — настолько привыкла к размеренной жизни и тихому позвякиванию спиц. Но вязание пришлось отложить. На смену тонким прохладным спицам вернулась шершавая теплая палочка, а ниткам — сложная вязь заклинаний. Однако заклинаниями Гермиона всегда владела в совершенстве, поэтому руки быстро вспомнили нужные движения, а мозг подкинул правильные слова.
Потом праздновали победу. Хотя это куда больше было похоже на скорбь по погибшим, но так было даже правильнее — слишком много жизней принесли в жертву кровавой войне, слишком быстро закончилось детство, слишком больно было отпускать любимых людей.
Гермиона не плакала, но и на разговоры сил в себе не находила. Пряталась по вечерам в укромных уголках полуразрушенного замка, избегала друзей и знакомых. И мучилась от зуда. Пальцы будто сводило судорогой, и, чтобы хоть как-то это унять, Гермиона постоянно крутила в руках свою волшебную палочку.
Страница 1 из 2
