Чужой среди своих

Или идите в зал и там пар выпускайте.

— Отлично, — начал было Беллами, но она снова перебила, делая шаг вперед:

— Джон тут ни при чем, а этот ребенок родился в любви, от мужчины, который хотел его рождения, который любил меня, и которого люблю я. Мне нечего тут стыдиться и не о чем жалеть. — Эхо помолчала, покачивая Ро, отчего он начал успокаиваться, и вдруг добавила тихо, но твердо, заставив Мерфи испытать прилив непривычной нежности и благодарности: — А Джона я тоже люблю. И если бы Ро был его сыном, мне тоже не о чем было бы жалеть.

Беллами молчал, и по его лицу, прикованному к ребенку на ее руках, сложно было понять, о чем он думает и что сейчас сделает. Мерфи на всякий случай шагнул к ним ближе, хотя понимал, что ни Эхо, ни Ро сейчас ничего не грозит — Белл осел, но не сволочь и никогда не был. Ну… по крайней мере, после того боя у челнока уже точно — нет.

Эхо, видимо, подумала о том же, а может, не думала вовсе, просто надеялась, что случится чудо: она тоже сделала шаг, другой и остановилась перед Беллами, слегка отстранив сына от себя, словно протягивая его отцу. А тот смотрел, не отрываясь, и маска презрения и недоверия таяла на его лице, оставляя только растерянность и мучительные попытки осознать то, что он никак не мог вспомнить, но что уже понял. Он протянул руку и несмело коснулся головки Ро, обводя пальцами завитки темных волос, почти повторяющие его собственные.

В груди снова все сжалось. Потому что Мерфи видел, что ни черта он не вспомнил. Но поверил. И это было очень больно видеть — хотя, наверняка, Эхо было больнее, она ведь тоже все понимала и чувствовала.

— Ро? — неуверенно спросил Беллами, и Эхо отозвалась:

— Роан.

— Роан Блейк, — медленно повторил он и перевел взгляд на нее. Он больше не злился и не требовал объяснений, ему просто было так же больно, как и им. — Я не помню. Прости.

Беллами отдернул руку, развернулся и быстро выскочил наружу.

— Ну хоть извинился, — вырвалось у Мерфи, а Эхо так и стояла, снова прижимая к груди Ро и глядя на захлопнувшуюся дверь.

Чуда не случилось.

Глава 3

Сразу от Мерфи с Эхо Беллами пошел в спортивный зал, закрыл дверь изнутри и сперва осваивал грушу, потом загрузил себя силовыми упражнениями: оказалось, что, в отличие от мозга, тело помнит все — и где самый удобный утяжелитель, и что груша чуть пружинит в одном месте, и какой мат для него самый удобный. На этом удобном мате он и прилег, когда вымотался окончательно. И тут его накрыли мысли, от которых он старательно убегал последние пару часов, ведя подсчет ударам и отжиманиям.

Роаном звали короля Азгеды, он запомнил рассказ Монти. Тот самый азгед, который похитил Кларк, ранил его самого, который был сыном королевы Найи. Чем он был дорог Эхо — ясно, но как сам Беллами согласился назвать именем вражеского лидера своего ребенка? Да, Монти говорил, что Роан им здорово помог, и что он был хорошим человеком… может быть. Но сына назвать его именем…

Сына. У него, Беллами Блейка есть сын. Он вспомнил теплые прядки волос под пальцами и отозвавшийся тревогой плач, вспомнил пухлые щечки и сомкнутые, влажные от слез реснички. Какого цвета у него глаза? Наверное, карие. Ведь и у него самого, и у Эхо карие глаза. Черт, малышу и полугода нет, судя по всему, но все равно — это значит, что он и Эхо были вместе больше года. Немного же ему понадобилось времени, чтобы не просто принять шпионку и предательницу, но и полюбить… она сказала, что они любили друг друга, и то, как себя вел Мерфи, то, как он вскинулся ее защищать, значило, что она не врет — потому что она могла бы обмануть даже Беллами, не в первый раз, но обмануть Мерфи не смог бы никто. Откуда у него такая уверенность, Беллами не объяснил бы, но был уверен — если Мерфи ей верит, значит, она говорит правду. Вспомнилось, как Эхо протягивала ему мальчика, с каким лицом: казалось, если бы он его забрал, она бы позволила. Не потому, что ей все равно, — она мать, хоть и азгед, и ребенок был ей дорог… Она позволила бы потому, что это был его, Беллами, сын.

Сын, которого ему могла бы родить Джина. Если бы Эхо не убила ее в горе Уэзер.

Беллами ухватился за эту мысль, пытаясь вернуть ту ненависть и злость, которую в нем будило имя Эхо еще несколько часов назад, но не вышло. В нем осталась только усталая печаль от вновь всколыхнувшегося чувства потери.

Это могла быть Джина.

Следующие два дня Беллами старался поменьше сталкиваться с ребятами. Нормально он себя чувствовал только с Рейвен, которая не смотрела тревожно при каждом его слове, как Монти, не вызывала раздражения ощущением неправильности, как Мерфи, чувства неловкости, как Эмори, не демонстрировала радость от каждой случайной встречи, как Харпер. И не наводила на сложные мысли, которые не хотелось думать, — как Эхо.

Утром третьего дня он проснулся, как и в предыдущие два утра, плохо выспавшимся и с ощущением абсолютной ошибочности всего происходящего.