Фандом: Гарри Поттер. Что произошло в комнате Барти после 55 главы «Четверых».
Добавить в моё избранное
28 мин, 16 сек 14963
― проговаривает он с трудом. Этого усилия связки не выдерживают, и он надсадно кашляет, хватаясь за грудь, а бинты врезаются в рёбра. Слёзы текут градом ― то ли от кашля, то ли от отчаяния. Думать об этом сейчас не хочется. Ему мерещится, что там, в полумраке, сидит вовсе не Макнейр, а какой-то незнакомец, ― сидит и не шевелится, будто затаился.
― Больно? ― спрашивает незнакомец. Августус ёжится, сводя лопатки вместе и чувствуя новую вспышку боли. Он не видит, как красное пятно на бинтах начинает расползаться сильнее.
― Больно, ― мрачно отвечает он.
― Не там, ― поправляет Макнейр, и впервые в его голосе слышно хоть какое-то подобие эмоций. ― Что тебе хребтину ломит, я и без тебя знаю. Внутри, говорю.
«Внутри», ― повторяет про себя Руквуд, и до него доходит: это он так душу называет. Он прислушивается к себе, но внутри нет ничего, всё вытравлено ледяными стенами азкабанской камеры и ясным осознанием отсутствия выбора, предчувствием конца. Сейчас там абсолютная пустота, высасывающая как Поцелуй. Даже удивительно, как он до последних дней держал хорошую мину при плохой игре. Отвечал на вопросы, разговаривал, подкалывал Барти… Честно говоря, он и сам до последнего не знал, останется ли в зале после аудиенции или нет.
Внезапно он понимает, что сфера из Отдела Тайн просто абстракция, а настоящее вот оно: дрожь в руках и холодная пустота у солнечного сплетения.
Он разлепляет губы:
― Больно.
― Избыть надо, ― хмуро говорит Макнейр, и Руквуд ещё успевает удивится, откуда бывший палач знает такие слова, прежде чем срывается:
― Твоё какое дело?! Не хочешь об меня мараться ― так и скажи! Неужели я даже смерти не заслужил, а?! Какого хрена ты вообще…
Новый приступ кашля обрывает его слова, и он царапает себе грудь, пытаясь остановить его. Наконец кашель отступает, и впору обессилено прилечь на подушку, но делать этого ни в коем случае нельзя. Он не один, и, если он заснёт, с ним можно будет сделать всё, что угодно. Руквуд тщательно гонит от себя мысль, что даже бодрствующий он мало чем сможет помешать насилию над собой. Как странно, ― понимает он, ― я прошу о смерти, но боюсь насилия…
Макнейр из своего угла смотрит на его судорожные движения, оглядывает обласканную светом кожу: простыня давно соскользнула, но Огги, бедолага, даже не заметил, ну и пусть, ведь игра света и тени так красиво подчёркивает изгибы его худого тела… Кошка остаётся кошкой, пусть она даже раненая и больная, она всё равно кошка…
Макнейр переводит взгляд на подлокотник кресла, где спит его Рики, пушистик, из которого со временем выйдет бандит похлеще Руди и которым можно будет гордиться.
На кровати становится тихо. Огги сидит там, покачиваясь, и так хочется шагнуть к нему, чтобы свет положил яркие блики на все пряжки и пуговицы, а голубые глаза в тени сделались синими, и сказать, что нет ничего на земле превыше жизни, ибо это свято, ― но ещё рано. Сейчас можно только испугать, и он шарахнется… да, впрочем, куда он денется?
Августус тем временем продолжает сидеть, изредка поглядывая в угол и каждый раз с тревогой и облегчением одновременно отмечая, что Макнейр не шевелится вообще. Может, сам заснул? Наверняка сидит здесь полночи без сна…
Вскоре он понимает, что, какие бы высокие страдания он ни испытывал, физиологию никто не отменял. Ему мучительно хочется в туалет, и он, осмотревшись, даже находит глазами нужную дверь.
Руквуд собирается с силами и как можно тише подползает к краю кровати, спускает ноги вниз. Тапочек ему, естественно, никто не оставил, кто же знал, что полутруп вздумает ходить? Ковёр кажется холодным; впрочем, он и так уже достаточно озяб, ничем не прикрытый, так что…
― Ну куда? ― доносится из кресла, и Августус замирает, словно застигнутый на месте преступления. Некстати он соображает, что надо бы одеться, и тянет на себя простыню.
― Мне в туалет надо, ― огрызается он, пытаясь кое-как закрыть сбившимся в ком и запутавшимся куском ткани самое стыдное.
― Ну, если ты туда доберёшься, конечно, ― хмыкает Макнейр, будто и в самом деле издевается. Стиснув зубы, Руквуд резко поднимается. Секунду ему кажется, что всё нормально, но потом комната наклоняется, свет больно мажет по глазам, а кровать ударяет по левому боку. Перед глазами прыгают звёздочки и мельтешат чёрные точки, и Августус понимает, что на вторую попытку сил уже не хватит. Слава Мерлину, что успел хотя бы подставить локоть, иначе ударился бы прямо иссечённой спиной. Он лежит, тяжело дыша и пытаясь хотя бы вернуть зрение, в ушах у него морским прибоем шумит кровь, что не мешает, впрочем, услышать скрип кресла…
Ничего не видя, он приподнимается, слепо шаря по смятой постели и пытаясь втянуть ноги. Когда он оказывается способен снова видеть, Макнейр возвышается над ним с нечитаемым выражением лица и наблюдает за его нелепыми попытками спастись. Проклятый инстинкт!
― Больно? ― спрашивает незнакомец. Августус ёжится, сводя лопатки вместе и чувствуя новую вспышку боли. Он не видит, как красное пятно на бинтах начинает расползаться сильнее.
― Больно, ― мрачно отвечает он.
― Не там, ― поправляет Макнейр, и впервые в его голосе слышно хоть какое-то подобие эмоций. ― Что тебе хребтину ломит, я и без тебя знаю. Внутри, говорю.
«Внутри», ― повторяет про себя Руквуд, и до него доходит: это он так душу называет. Он прислушивается к себе, но внутри нет ничего, всё вытравлено ледяными стенами азкабанской камеры и ясным осознанием отсутствия выбора, предчувствием конца. Сейчас там абсолютная пустота, высасывающая как Поцелуй. Даже удивительно, как он до последних дней держал хорошую мину при плохой игре. Отвечал на вопросы, разговаривал, подкалывал Барти… Честно говоря, он и сам до последнего не знал, останется ли в зале после аудиенции или нет.
Внезапно он понимает, что сфера из Отдела Тайн просто абстракция, а настоящее вот оно: дрожь в руках и холодная пустота у солнечного сплетения.
Он разлепляет губы:
― Больно.
― Избыть надо, ― хмуро говорит Макнейр, и Руквуд ещё успевает удивится, откуда бывший палач знает такие слова, прежде чем срывается:
― Твоё какое дело?! Не хочешь об меня мараться ― так и скажи! Неужели я даже смерти не заслужил, а?! Какого хрена ты вообще…
Новый приступ кашля обрывает его слова, и он царапает себе грудь, пытаясь остановить его. Наконец кашель отступает, и впору обессилено прилечь на подушку, но делать этого ни в коем случае нельзя. Он не один, и, если он заснёт, с ним можно будет сделать всё, что угодно. Руквуд тщательно гонит от себя мысль, что даже бодрствующий он мало чем сможет помешать насилию над собой. Как странно, ― понимает он, ― я прошу о смерти, но боюсь насилия…
Макнейр из своего угла смотрит на его судорожные движения, оглядывает обласканную светом кожу: простыня давно соскользнула, но Огги, бедолага, даже не заметил, ну и пусть, ведь игра света и тени так красиво подчёркивает изгибы его худого тела… Кошка остаётся кошкой, пусть она даже раненая и больная, она всё равно кошка…
Макнейр переводит взгляд на подлокотник кресла, где спит его Рики, пушистик, из которого со временем выйдет бандит похлеще Руди и которым можно будет гордиться.
На кровати становится тихо. Огги сидит там, покачиваясь, и так хочется шагнуть к нему, чтобы свет положил яркие блики на все пряжки и пуговицы, а голубые глаза в тени сделались синими, и сказать, что нет ничего на земле превыше жизни, ибо это свято, ― но ещё рано. Сейчас можно только испугать, и он шарахнется… да, впрочем, куда он денется?
Августус тем временем продолжает сидеть, изредка поглядывая в угол и каждый раз с тревогой и облегчением одновременно отмечая, что Макнейр не шевелится вообще. Может, сам заснул? Наверняка сидит здесь полночи без сна…
Вскоре он понимает, что, какие бы высокие страдания он ни испытывал, физиологию никто не отменял. Ему мучительно хочется в туалет, и он, осмотревшись, даже находит глазами нужную дверь.
Руквуд собирается с силами и как можно тише подползает к краю кровати, спускает ноги вниз. Тапочек ему, естественно, никто не оставил, кто же знал, что полутруп вздумает ходить? Ковёр кажется холодным; впрочем, он и так уже достаточно озяб, ничем не прикрытый, так что…
― Ну куда? ― доносится из кресла, и Августус замирает, словно застигнутый на месте преступления. Некстати он соображает, что надо бы одеться, и тянет на себя простыню.
― Мне в туалет надо, ― огрызается он, пытаясь кое-как закрыть сбившимся в ком и запутавшимся куском ткани самое стыдное.
― Ну, если ты туда доберёшься, конечно, ― хмыкает Макнейр, будто и в самом деле издевается. Стиснув зубы, Руквуд резко поднимается. Секунду ему кажется, что всё нормально, но потом комната наклоняется, свет больно мажет по глазам, а кровать ударяет по левому боку. Перед глазами прыгают звёздочки и мельтешат чёрные точки, и Августус понимает, что на вторую попытку сил уже не хватит. Слава Мерлину, что успел хотя бы подставить локоть, иначе ударился бы прямо иссечённой спиной. Он лежит, тяжело дыша и пытаясь хотя бы вернуть зрение, в ушах у него морским прибоем шумит кровь, что не мешает, впрочем, услышать скрип кресла…
Ничего не видя, он приподнимается, слепо шаря по смятой постели и пытаясь втянуть ноги. Когда он оказывается способен снова видеть, Макнейр возвышается над ним с нечитаемым выражением лица и наблюдает за его нелепыми попытками спастись. Проклятый инстинкт!
Страница 4 из 8
