Фандом: Гарри Поттер. Что произошло в комнате Барти после 55 главы «Четверых».
Добавить в моё избранное
28 мин, 16 сек 14971
― Зла или боли? ― настаивает Макнейр.
Руквуд молчит. Он не знает, что ответить. Разве боль не зло?
― Зла или боли?
― Зла, ― наконец выдыхает Августус.
― Так тебе не больно?
― Больно, ― признаётся он, и Мордред знает, зачем он поддерживает этот полубезумный разговор.
― Вижу, ― Макнейр присаживается рядом с ним, и матрац проседает под его весом. ― Лапу дай.
Руквуд безвольно подаёт ему левую руку. У него даже нет сил гадать, что палач задумал. Вскрыть ему вены и жадно ловить тот момент, когда жизнь навсегда оставит изуродованное тело? Его ладонь утопает в чужой, неожиданно тёплой. Макнейр берёт его пальцы по одному и аккуратно срезает ножом заломившиеся ногти.
― Вторую давай, ― ворчит он, и звуки его низкого голоса внезапно успокаивают. ― Все пообломал…
Со второй рукой проделывается та же операция. Макнейр смахивает обрезки ногтей на пол и убирает нож. Руквуд смотрит на него как на умалишённого, жалея о разорванном прикосновении и понимая в то же время, что грёбаный Филипсон, упокой его Мерлин, был всё-таки прав.
― Нервишки шалят? ― понимающе усмехается Уолден, глазами показывая куда-то вниз. Августус взглядывает туда же и закрывает мгновенно полыхнувшее бордовым лицо. Он думал, хуже уже быть не может…
― Дай простыню, ― просит он, с брезгливостью слыша в своём голосе униженную мольбу. А Макнейр сидит как раз на простыне, так что без его разрешения не получится даже прикрыть свой позор.
― Тебе и так хорошо, ― раздаётся ответ, в котором слышно веселье.
Руквуд тянется за простынёй, пытаясь вытащить её из-под Макнейра, но тот легко дёргает её назад.
― Не дам, сказал.
― Чего ты хочешь? ― в лоб спрашивает Августус. Не иначе, снова издевается, как же может быть по-другому?
Макнейр молчит, сам озадачившись. Он пил зелье, подавляющее либидо, в соответствии с инструкцией, но взгляд то и дело останавливается на худых плечах, впалом животе и гладких бёдрах сидящего рядом с ним человека. В конце-концов, цель-то у него совсем другая! Но выдержка изменяет ему с каждой секундой: уже хочется опрокинуть на спину, силой развести острые коленки и насладиться своей властью.
― Честно? ― вопросом на вопрос отвечает он.
Августус осторожно кивает. Он ждёт ответа со страхом, а ещё с каким-то странным чувством, определить которое не успевает.
― Если честно, то… ― медленно говорит Макнейр, не отрывая от него жадного взгляда. ― Да ты и сам понял, наверное…
Руквуд чувствует себя так, словно попал под холодный душ. Этого не может быть. Он не выдержит такого, не выдержит новой боли. Сойдёт с ума. Ему всегда нравились женщины, блондинки ― до тех пор, пока одна такая в Лютном не засветила ему по физиономии Оспенным проклятием с паролем и не попала через минуту под шальную Аваду во время каких-то разборок. И всё равно небритые шрамированные горы мышц не в его вкусе. Это к Руди: только слепой не увидит, как он таращится на Макнейра.
В этот момент Августус осознаёт, что угодил в захват; одно радует, что захват этот неожиданно мягкий: рука на подбородке, вторая придерживает затылок. «О Мерлин, ― молится он, ― не дай этому случиться!» Но он прекрасно знает, что сейчас последует, и только обречённо прикрывает глаза, вновь и вновь повторяя про себя, что не вырывается только потому, что знает о тщете этого.
Чего он не ждёт ― так это нежности. Положа руку на сердце, он бы никогда не подумал, что Макнейр умеет целоваться; казалось, этот человек создан для того, чтобы брать, ничего не отдавая взамен, и чьё-то удовольствие его волнует менее всего. Поэтому Руквуд ждёт, что сейчас его изнасилуют языком в рот (о дальнейшем он предпочитает не думать), и весьма изумляется, когда этого не происходит. Растерявшись, он размыкает губы и тонет в ощущениях, когда горячее и мокрое скользит по его нёбу и дёснам. Принуждения в этом нет никакого, и, ясное дело, позор от этого точно меньше не становится. Даже наоборот.
Дыхания начинает не хватать, и он упирается кулаками Макнейру в грудь, боясь, что он вообще этого не заметит. Но поцелуй тут же прерывается, и Августус запрокидывает голову, глотая свежий воздух. Голубые глаза находят взгляд карих, смотрят испытующе, и Руквуд позволяет себе надеяться, что всё обойдётся. Хотя бы только сегодня.
Широкая ладонь приглаживает ему волосы на затылке.
― Ну, ты что думаешь, у меня совсем совести нет? ― тихо и необычайно серьёзно спрашивает Макнейр. ― Куда мне тебя такого?
Он справился, нашёл компромисс, и по отблескам в глубине карих глаз видно, что Руквуд впервые чувствует к нему незамутнённую страхом благодарность.
― Не боись, ― предупреждает Макнейр, кладя ладонь ему на живот, ― я приласкаю только.
Ладонь широкая и шершавая; от её прикосновений у Августуса по телу пробегает волна тепла, скапливается в солнечном сплетении, ныряет вниз.
Руквуд молчит. Он не знает, что ответить. Разве боль не зло?
― Зла или боли?
― Зла, ― наконец выдыхает Августус.
― Так тебе не больно?
― Больно, ― признаётся он, и Мордред знает, зачем он поддерживает этот полубезумный разговор.
― Вижу, ― Макнейр присаживается рядом с ним, и матрац проседает под его весом. ― Лапу дай.
Руквуд безвольно подаёт ему левую руку. У него даже нет сил гадать, что палач задумал. Вскрыть ему вены и жадно ловить тот момент, когда жизнь навсегда оставит изуродованное тело? Его ладонь утопает в чужой, неожиданно тёплой. Макнейр берёт его пальцы по одному и аккуратно срезает ножом заломившиеся ногти.
― Вторую давай, ― ворчит он, и звуки его низкого голоса внезапно успокаивают. ― Все пообломал…
Со второй рукой проделывается та же операция. Макнейр смахивает обрезки ногтей на пол и убирает нож. Руквуд смотрит на него как на умалишённого, жалея о разорванном прикосновении и понимая в то же время, что грёбаный Филипсон, упокой его Мерлин, был всё-таки прав.
― Нервишки шалят? ― понимающе усмехается Уолден, глазами показывая куда-то вниз. Августус взглядывает туда же и закрывает мгновенно полыхнувшее бордовым лицо. Он думал, хуже уже быть не может…
― Дай простыню, ― просит он, с брезгливостью слыша в своём голосе униженную мольбу. А Макнейр сидит как раз на простыне, так что без его разрешения не получится даже прикрыть свой позор.
― Тебе и так хорошо, ― раздаётся ответ, в котором слышно веселье.
Руквуд тянется за простынёй, пытаясь вытащить её из-под Макнейра, но тот легко дёргает её назад.
― Не дам, сказал.
― Чего ты хочешь? ― в лоб спрашивает Августус. Не иначе, снова издевается, как же может быть по-другому?
Макнейр молчит, сам озадачившись. Он пил зелье, подавляющее либидо, в соответствии с инструкцией, но взгляд то и дело останавливается на худых плечах, впалом животе и гладких бёдрах сидящего рядом с ним человека. В конце-концов, цель-то у него совсем другая! Но выдержка изменяет ему с каждой секундой: уже хочется опрокинуть на спину, силой развести острые коленки и насладиться своей властью.
― Честно? ― вопросом на вопрос отвечает он.
Августус осторожно кивает. Он ждёт ответа со страхом, а ещё с каким-то странным чувством, определить которое не успевает.
― Если честно, то… ― медленно говорит Макнейр, не отрывая от него жадного взгляда. ― Да ты и сам понял, наверное…
Руквуд чувствует себя так, словно попал под холодный душ. Этого не может быть. Он не выдержит такого, не выдержит новой боли. Сойдёт с ума. Ему всегда нравились женщины, блондинки ― до тех пор, пока одна такая в Лютном не засветила ему по физиономии Оспенным проклятием с паролем и не попала через минуту под шальную Аваду во время каких-то разборок. И всё равно небритые шрамированные горы мышц не в его вкусе. Это к Руди: только слепой не увидит, как он таращится на Макнейра.
В этот момент Августус осознаёт, что угодил в захват; одно радует, что захват этот неожиданно мягкий: рука на подбородке, вторая придерживает затылок. «О Мерлин, ― молится он, ― не дай этому случиться!» Но он прекрасно знает, что сейчас последует, и только обречённо прикрывает глаза, вновь и вновь повторяя про себя, что не вырывается только потому, что знает о тщете этого.
Чего он не ждёт ― так это нежности. Положа руку на сердце, он бы никогда не подумал, что Макнейр умеет целоваться; казалось, этот человек создан для того, чтобы брать, ничего не отдавая взамен, и чьё-то удовольствие его волнует менее всего. Поэтому Руквуд ждёт, что сейчас его изнасилуют языком в рот (о дальнейшем он предпочитает не думать), и весьма изумляется, когда этого не происходит. Растерявшись, он размыкает губы и тонет в ощущениях, когда горячее и мокрое скользит по его нёбу и дёснам. Принуждения в этом нет никакого, и, ясное дело, позор от этого точно меньше не становится. Даже наоборот.
Дыхания начинает не хватать, и он упирается кулаками Макнейру в грудь, боясь, что он вообще этого не заметит. Но поцелуй тут же прерывается, и Августус запрокидывает голову, глотая свежий воздух. Голубые глаза находят взгляд карих, смотрят испытующе, и Руквуд позволяет себе надеяться, что всё обойдётся. Хотя бы только сегодня.
Широкая ладонь приглаживает ему волосы на затылке.
― Ну, ты что думаешь, у меня совсем совести нет? ― тихо и необычайно серьёзно спрашивает Макнейр. ― Куда мне тебя такого?
Он справился, нашёл компромисс, и по отблескам в глубине карих глаз видно, что Руквуд впервые чувствует к нему незамутнённую страхом благодарность.
― Не боись, ― предупреждает Макнейр, кладя ладонь ему на живот, ― я приласкаю только.
Ладонь широкая и шершавая; от её прикосновений у Августуса по телу пробегает волна тепла, скапливается в солнечном сплетении, ныряет вниз.
Страница 6 из 8
