Фандом: Гарри Поттер. Что произошло в комнате Барти после 55 главы «Четверых».
Добавить в моё избранное
28 мин, 16 сек 14972
Он никогда не думал, что эти лапищи могут быть такими нежными, и, выгибаясь, уже не стыдится своего позора. Он понимает: Макнейр каким-то чудом угадал, и ему сейчас не хватало именно этого. Горячее дыхание обжигает ухо, шевелит волосы. В глубине души отмирает что-то, давно застывшее, и Руквуд, осмелев, тянется расстегнуть пуговицы безрукавки. Он чувствует в себе какую-то сумасшедшую готовность если не на всё, то на многое. Макнейр смотрит на него с непониманием, потом хмыкает:
― Что, уже не страшно?
Пуговицы не поддаются слабым пальцам, и он отстраняет Августуса, расстёгивает их сам. Огги сейчас такой забавный: немного испуганный, взволнованный и любопытный. И забывший о боли.
Руквуд от изумления приоткрывает рот: что такое пирсинг, он едва ли знает, а сейчас видит воочию. Макнейр спокойно ждёт результата; тонкая цепочка, натянутая у него меж сосков, никак не заколдована, но воздействие оказывает поистине волшебное. Барти, помнится, скулил и ёрзал у него на коленях, а потом испачкался, даже не притронувшись к себе. Вот и Огги не выдерживает, непроизвольно проводит языком по губам, и дыхание у него так восхитительно сбивается, что Макнейр уже почти забывает о своём обещании не делать больно. Он ждёт, но Руквуд медлит, и когда до Макнейра доходит, почему, он едва не смеётся в голос: Огги просто-напросто хочет его раздеть до конца, но не знает, что делать с килтом.
И тогда он поднимается с кровати, начинает раздеваться сам, снимает сапоги и бросает их на пол, звенит ремнём.
Они оглядывают друг друга, и Макнейр втайне радуется своему достижению: только что Огги был полутрупом, а сейчас у него румянец заливает щёки и блестящие глаза смотрят вполне сфокусированно и без тени страха. Вероятно, это магия, ― приходится ему признать, ― живительная искра эмоций и желания. Хоть на что-то сгодилась.
Руквуд отмирает и тянется обниматься. Он и сам бы не смог объяснить, что с ним происходит, почему так хочется прикоснуться и прижаться всем телом. Наверное, последствия шока: нужно, чтобы кто-то был рядом. Потому он и звал тогда, в бреду, не осознавая, кого зовёт. Самого сильного, того, кто смог бы защитить от смерти, он же знает о ней больше других…
Защитник, ― размышляет тем временем Макнейр, приглаживая русые патлы, кое-где ещё слипшиеся от крови: Снейп, зараза, махнул заклинанием не глядя. ― Защитник, значит…
Он привык быть исполнителем приказов, подчас жестоких: запугать, пригрозить, убить… Но такого никогда ещё не было, чтобы кто-то тянулся к нему и искал защиты в том, чего люди обычно боялись. И кто? Огги и сам не слаб, не привык сдаваться просто так, и, если он сломался, значит, его силам настал предел. Макнейр смутно помнит Руквуда доазкабанского образца. Осталось только впечатление молодости и какой-то весёлой, азартной злости. Да, хищник тогда показывал зубы, а сейчас, побитый жизнью, ласкается как домашняя кошка, осторожно царапает коготками украшенное шрамом плечо, гладит, едва касаясь, а вторая рука тем временем…
― Тьфу, ― говорит Макнейр, поглядывая на Руквуда. ― Все сразу за него хватаются, и ты туда же!
Их обоих накрывает смехом, и, понятное дело, у Руквуда это смех истерический. Отсмеявшись, они переплетают руки, и Огги, бедолага, наконец-то получает то, чего хотел: прижимается и тихонько покачивает бёдрами, жмурясь от удовольствия.
Макнейр тем временем больше озабочен технической стороной вопроса.
― Блин, на спину тебя нельзя, ложись сверху давай! ― велит он и, откинувшись назад, не понимает, почему Огги снова смеётся.
― Я сверху! Сказать кому ― не поверят же! ― заявляет Руквуд, с наслаждением чувствуя, что дурнота отступила, и смерть, кажется, не намерена забирать его сегодня. Чёртов Филипсон, всё-таки прав оказался, сволочь! Жаль, дисер его так и запороли за необъективность…
Он устраивается верхом, трётся, отмечая, что Уолли не остаётся равнодушным, даже если его физиономия по-прежнему мало что выражает.
― Облизать? ― расхрабрившись, предлагает он.
― Не умеешь же, ― фыркает Макнейр, и приходится согласиться. Вообще-то, он и вправду не представляет, как бы это сделал.
Оперевшись на локоть, Уолли протягивает руку, и Августус стонет, широко открыв глаза. Одно мягкое прикосновение разом выбрасывает его на ту грань, где он сегодня уже ухитрился побывать, грань между жизнью и смертью, разумом и безумием. Но теперь не смерть стоит у него за плечами и жадно дышит в ухо, ― нет, это сама жизнь бешеным биением пульса вливает в него тепло, прогоняет безжалостный призрак, мощью своею придаёт сил для древних, как мир, движений.
Уолли гладит его равнодушно и как-то отстранённо, но глаза его выдают обратное: с трудом сдерживаемое желание васильковой волной плещется в них, и ясно, что мысли сбиваются и у него.
Ритм движений нарастает, и Августус уже ни в чём не отдаёт себе отчёта, понимая только, что долго не продержится.
― Что, уже не страшно?
Пуговицы не поддаются слабым пальцам, и он отстраняет Августуса, расстёгивает их сам. Огги сейчас такой забавный: немного испуганный, взволнованный и любопытный. И забывший о боли.
Руквуд от изумления приоткрывает рот: что такое пирсинг, он едва ли знает, а сейчас видит воочию. Макнейр спокойно ждёт результата; тонкая цепочка, натянутая у него меж сосков, никак не заколдована, но воздействие оказывает поистине волшебное. Барти, помнится, скулил и ёрзал у него на коленях, а потом испачкался, даже не притронувшись к себе. Вот и Огги не выдерживает, непроизвольно проводит языком по губам, и дыхание у него так восхитительно сбивается, что Макнейр уже почти забывает о своём обещании не делать больно. Он ждёт, но Руквуд медлит, и когда до Макнейра доходит, почему, он едва не смеётся в голос: Огги просто-напросто хочет его раздеть до конца, но не знает, что делать с килтом.
И тогда он поднимается с кровати, начинает раздеваться сам, снимает сапоги и бросает их на пол, звенит ремнём.
Они оглядывают друг друга, и Макнейр втайне радуется своему достижению: только что Огги был полутрупом, а сейчас у него румянец заливает щёки и блестящие глаза смотрят вполне сфокусированно и без тени страха. Вероятно, это магия, ― приходится ему признать, ― живительная искра эмоций и желания. Хоть на что-то сгодилась.
Руквуд отмирает и тянется обниматься. Он и сам бы не смог объяснить, что с ним происходит, почему так хочется прикоснуться и прижаться всем телом. Наверное, последствия шока: нужно, чтобы кто-то был рядом. Потому он и звал тогда, в бреду, не осознавая, кого зовёт. Самого сильного, того, кто смог бы защитить от смерти, он же знает о ней больше других…
Защитник, ― размышляет тем временем Макнейр, приглаживая русые патлы, кое-где ещё слипшиеся от крови: Снейп, зараза, махнул заклинанием не глядя. ― Защитник, значит…
Он привык быть исполнителем приказов, подчас жестоких: запугать, пригрозить, убить… Но такого никогда ещё не было, чтобы кто-то тянулся к нему и искал защиты в том, чего люди обычно боялись. И кто? Огги и сам не слаб, не привык сдаваться просто так, и, если он сломался, значит, его силам настал предел. Макнейр смутно помнит Руквуда доазкабанского образца. Осталось только впечатление молодости и какой-то весёлой, азартной злости. Да, хищник тогда показывал зубы, а сейчас, побитый жизнью, ласкается как домашняя кошка, осторожно царапает коготками украшенное шрамом плечо, гладит, едва касаясь, а вторая рука тем временем…
― Тьфу, ― говорит Макнейр, поглядывая на Руквуда. ― Все сразу за него хватаются, и ты туда же!
Их обоих накрывает смехом, и, понятное дело, у Руквуда это смех истерический. Отсмеявшись, они переплетают руки, и Огги, бедолага, наконец-то получает то, чего хотел: прижимается и тихонько покачивает бёдрами, жмурясь от удовольствия.
Макнейр тем временем больше озабочен технической стороной вопроса.
― Блин, на спину тебя нельзя, ложись сверху давай! ― велит он и, откинувшись назад, не понимает, почему Огги снова смеётся.
― Я сверху! Сказать кому ― не поверят же! ― заявляет Руквуд, с наслаждением чувствуя, что дурнота отступила, и смерть, кажется, не намерена забирать его сегодня. Чёртов Филипсон, всё-таки прав оказался, сволочь! Жаль, дисер его так и запороли за необъективность…
Он устраивается верхом, трётся, отмечая, что Уолли не остаётся равнодушным, даже если его физиономия по-прежнему мало что выражает.
― Облизать? ― расхрабрившись, предлагает он.
― Не умеешь же, ― фыркает Макнейр, и приходится согласиться. Вообще-то, он и вправду не представляет, как бы это сделал.
Оперевшись на локоть, Уолли протягивает руку, и Августус стонет, широко открыв глаза. Одно мягкое прикосновение разом выбрасывает его на ту грань, где он сегодня уже ухитрился побывать, грань между жизнью и смертью, разумом и безумием. Но теперь не смерть стоит у него за плечами и жадно дышит в ухо, ― нет, это сама жизнь бешеным биением пульса вливает в него тепло, прогоняет безжалостный призрак, мощью своею придаёт сил для древних, как мир, движений.
Уолли гладит его равнодушно и как-то отстранённо, но глаза его выдают обратное: с трудом сдерживаемое желание васильковой волной плещется в них, и ясно, что мысли сбиваются и у него.
Ритм движений нарастает, и Августус уже ни в чём не отдаёт себе отчёта, понимая только, что долго не продержится.
Страница 7 из 8
