Фандом: Отблески Этерны. Касательная — это прямая, имеющая общую точку с кривой, но не пересекающая её.
Добавить в моё избранное
36 мин, 30 сек 15428
Процедура проверки крови перед тем, как перелить её какому-нибудь пациенту, подозрительной не казалась, но, по опыту Бешеного, любую больницу с лёгкостью можно было использовать для проворачивания очень незаконных и очень грязных дел. Так что он послушно сдал кровь на анализ, оставил свой номер телефона для связи и бодро выбежал на улицу. Причин для бега было две: во-первых, в машине через дорогу его ждал Аларкон, чтобы отправиться обследовать место преступления; во-вторых, Вальдес выскочил из этой машины без куртки, а на улице была погода, вполне характерная для середины зимы. Он быстро сбежал по ступенькам, лихо разогнавшись, проскользил по накатанной ледяной дорожке почти до самой дороги, едва не сбив с ног двух прохожих, под осуждающий взгляд Филиппа перебежал дорогу в совершенно не предназначенном для этого месте и, запрыгнув на сидение рядом с водительским, беспечно произнёс:
— Что? Мне была невыносима мысль о том, что ты здесь ждёшь меня совсем один, поэтому я торопился к тебе, как мог!
Пробурчав что-то невнятное, Аларкон завёл машину и вырулил на трассу: предстояло ещё много дел, а поругаться с Вальдесом можно было и по дороге.
Утро было морозным, как ему и полагалось. Настроению полагалось быть радужным, но оно на таковое и близко не походило. Кальдмеер шёл на работу в сопровождении лучшего друга, только вчера приехавшего погостить, и поговорить им было, в общем, не о чем — а такое за все долгие годы их дружбы случилось впервые. Олаф знал, что Адольфу хотелось бы узнать о том, как он теперь живёт — но рассказывать ему было особо нечего. То есть совсем нечего: после краткой экскурсии по съёмной однокомнатной квартире — не то чтобы доктор Кальдмеер за всю жизнь не накопил денег для покупки собственного жилья, просто не видел никакого смысла сейчас этим заниматься — оставалась только эта чуть более длинная прогулка к месту работы, после которой Шнееталь будет предоставлен сам себе, пока смена Олафа не подойдёт к концу. Он собирался немного осмотреться в городе, но полноценный обзорный тур по местным достопримечательностям рассчитывал получить от друга. Олаф почему-то не решился сразу ему сообщить, что так ни разу и не выбрался, чтобы посмотреть эти самые достопримечательности.
Сам Кальдмеер с удовольствием… Хорошо, может, и без особого удовольствия, но точно с интересом выслушал бы новости обо всём, что происходило в клинике после его отъезда, и на самом деле с удовольствием послушал бы, как поживают его друзья. Но круг его дриксенских друзей неизменно вращался вокруг всё той же клиники, а упоминаний о ней Адольф избегал, как чумы. Так что вчерашний вечер, после взаимного обмена «новостями», которые не касались клиники в Дриксен и позволяли Олафу не говорить прямо: «в моей жизни не происходит вообще ничего, потому что после работы я сразу иду домой, а из дома хожу только на работу», прошёл в несколько неловких разговорах ни о чём, и утренняя прогулка мало чем от него отличалась. Пока из ворот находившейся по пути в травмпункт больницы не выскочил какой-то человек, чуть не сбив Кальдмеера с ног. Адольф, едва успевший подхватить друга под локоть, неожиданно рассмеялся:
— Да, пожалуй, нам нужна была небольшая встряска.
Он сказал это с какими-то чересчур выразительными интонациями, как будто за его словами крылось что-то ещё, помимо очевидного, и обычно Олаф прекрасно понимал такие полунамёки. Но сейчас ему не хотелось их понимать, поэтому он с улыбкой пожал плечами и сообщил:
— Почти пришли.
Шнееталь наградил его внимательным взглядом и, попрощавшись возле дверей травмпункта, напоследок заявил:
— Я так понимаю, ты в Олларии нигде ещё не был? Я, пожалуй, куплю путеводитель и составлю нам небольшой план действий на завтра.
У Олафа было время до конца рабочего дня, чтобы поразмыслить о том, что его лучший друг — всё ещё лучший друг. Может быть, ему и необязательно всё объяснять, чтобы он понял, что происходит. Кальдмеер так и не решил, хорошо это в данном случае, или плохо.
Следующие два дня были у Олафа выходными, и прошли они в бесконечных походах по культурным местам Олларии: площади, памятники, набережная, старый дворец, ныне ставший музеем… Вся эта беготня внезапно заставила Кальдмеера почувствовать себя почти в центре событий. Почти живым. Они с Адольфом живо обсуждали всё увиденное, рассуждали об архитектуре зданий и о художественной ценности дворцовой утвари. Только тема клиники и событий, предшествовавших переезду Олафа в Талиг, по-прежнему обходилась стороной настолько аккуратно, что даже если бы они кричали о ней с утра до вечера — она и то бросалась бы в глаза меньше, чем теперь. Потому что чем тщательнее Шнееталь замалчивал запретную тему, тем сильнее Олафу хотелось, чтобы он уже высказал по этому поводу всё, что хотел — а судя по выражению лица Адольфа каждый раз, когда Кальдмеер упоминал свою теперешнюю работу, сказать он хотел немало.
— Что? Мне была невыносима мысль о том, что ты здесь ждёшь меня совсем один, поэтому я торопился к тебе, как мог!
Пробурчав что-то невнятное, Аларкон завёл машину и вырулил на трассу: предстояло ещё много дел, а поругаться с Вальдесом можно было и по дороге.
Утро было морозным, как ему и полагалось. Настроению полагалось быть радужным, но оно на таковое и близко не походило. Кальдмеер шёл на работу в сопровождении лучшего друга, только вчера приехавшего погостить, и поговорить им было, в общем, не о чем — а такое за все долгие годы их дружбы случилось впервые. Олаф знал, что Адольфу хотелось бы узнать о том, как он теперь живёт — но рассказывать ему было особо нечего. То есть совсем нечего: после краткой экскурсии по съёмной однокомнатной квартире — не то чтобы доктор Кальдмеер за всю жизнь не накопил денег для покупки собственного жилья, просто не видел никакого смысла сейчас этим заниматься — оставалась только эта чуть более длинная прогулка к месту работы, после которой Шнееталь будет предоставлен сам себе, пока смена Олафа не подойдёт к концу. Он собирался немного осмотреться в городе, но полноценный обзорный тур по местным достопримечательностям рассчитывал получить от друга. Олаф почему-то не решился сразу ему сообщить, что так ни разу и не выбрался, чтобы посмотреть эти самые достопримечательности.
Сам Кальдмеер с удовольствием… Хорошо, может, и без особого удовольствия, но точно с интересом выслушал бы новости обо всём, что происходило в клинике после его отъезда, и на самом деле с удовольствием послушал бы, как поживают его друзья. Но круг его дриксенских друзей неизменно вращался вокруг всё той же клиники, а упоминаний о ней Адольф избегал, как чумы. Так что вчерашний вечер, после взаимного обмена «новостями», которые не касались клиники в Дриксен и позволяли Олафу не говорить прямо: «в моей жизни не происходит вообще ничего, потому что после работы я сразу иду домой, а из дома хожу только на работу», прошёл в несколько неловких разговорах ни о чём, и утренняя прогулка мало чем от него отличалась. Пока из ворот находившейся по пути в травмпункт больницы не выскочил какой-то человек, чуть не сбив Кальдмеера с ног. Адольф, едва успевший подхватить друга под локоть, неожиданно рассмеялся:
— Да, пожалуй, нам нужна была небольшая встряска.
Он сказал это с какими-то чересчур выразительными интонациями, как будто за его словами крылось что-то ещё, помимо очевидного, и обычно Олаф прекрасно понимал такие полунамёки. Но сейчас ему не хотелось их понимать, поэтому он с улыбкой пожал плечами и сообщил:
— Почти пришли.
Шнееталь наградил его внимательным взглядом и, попрощавшись возле дверей травмпункта, напоследок заявил:
— Я так понимаю, ты в Олларии нигде ещё не был? Я, пожалуй, куплю путеводитель и составлю нам небольшой план действий на завтра.
У Олафа было время до конца рабочего дня, чтобы поразмыслить о том, что его лучший друг — всё ещё лучший друг. Может быть, ему и необязательно всё объяснять, чтобы он понял, что происходит. Кальдмеер так и не решил, хорошо это в данном случае, или плохо.
Следующие два дня были у Олафа выходными, и прошли они в бесконечных походах по культурным местам Олларии: площади, памятники, набережная, старый дворец, ныне ставший музеем… Вся эта беготня внезапно заставила Кальдмеера почувствовать себя почти в центре событий. Почти живым. Они с Адольфом живо обсуждали всё увиденное, рассуждали об архитектуре зданий и о художественной ценности дворцовой утвари. Только тема клиники и событий, предшествовавших переезду Олафа в Талиг, по-прежнему обходилась стороной настолько аккуратно, что даже если бы они кричали о ней с утра до вечера — она и то бросалась бы в глаза меньше, чем теперь. Потому что чем тщательнее Шнееталь замалчивал запретную тему, тем сильнее Олафу хотелось, чтобы он уже высказал по этому поводу всё, что хотел — а судя по выражению лица Адольфа каждый раз, когда Кальдмеер упоминал свою теперешнюю работу, сказать он хотел немало.
Страница 4 из 11
