Фандом: Отблески Этерны. Касательная — это прямая, имеющая общую точку с кривой, но не пересекающая её.
Добавить в моё избранное
36 мин, 30 сек 15434
Не то чтобы это было бы так желательно услышать — на самом деле, Олаф вообще сомневался, что в принципе готов обсуждать события полугодовой давности, пусть даже и с лучшим другом. Он, скорее, хотел бы вовсе замести их под коврик и не вспоминать — ни вслух, ни даже мысленно — больше никогда. Но молчание Шнееталя было таким красноречивым, что болезненную тему хотелось уже поднять и закрыть — и забыть, — как хочется порой сорвать бинты с ещё незажившей раны — настолько сильно она под этими бинтами зудит и чешется, что пускай уж лучше болит и кровоточит. Да и, в конце концов, глупо это было: всё это топтание на одном месте и дурацкие расшаркивания — и перед кем? Перед лучшим другом. Да если с ним нельзя было поговорить о том, о чём и вспоминать-то лишний раз не хотелось — то Олаф вообще не знал, с кем тогда он может говорить.
Утром второго выходного дня, когда они направлялись в очередной музей где-то в центре города, Кальдмеер уже и в самом деле собрался поднять животрепещущий вопрос: старательно взяв себя в руки и настроившись, как перед визитом к зубному, когда заранее знаешь, что анестезии не предвидится, а зуб удалить всё равно придётся. Но не успел он сказать и слова, как Адольф, зачем-то внимательно вглядевшись в его лицо, вдруг заявил:
— Пойду воды куплю, — и с этими словами ушёл в направлении ближайшего продуктового киоска, оставив Олафа стоять в раздражённом недоумении посреди улицы.
Вокруг быстро шагали туда-сюда люди, машины то и дело сигналили друг другу и прохожим, даже птицы летали как-то особенно по-деловому — и Кальдмеер вдруг понял, что по большому счёту так никуда из своего безвременного кокона и не выбрался — просто впустил туда на время старого друга, настолько уже родного и привычного, что тот и не мог бы нарушить пресловутую «зону комфорта», поскольку сам являлся её частью. Олаф огляделся в поисках Шнееталя, и взгляд его на пару секунд задержался на стоявшем рядом с полицейским участком человеке. Вернее, на самого человека Кальдмеер внимания почти не обратил — занимательной была скорее книжица в его руках. Она была возмутительно ярко-розового цвета, переливалась на утреннем солнце всеми украшавшими обложку стразами и выглядела ужасно нелепо в руках одетого по полной форме полицейского. Это почему-то подняло настроение и вызвало невольную улыбку. Олаф даже ухитрился выкинуть из головы, что на самом деле испытал немаленькое облегчение оттого, что ему не пришлось заводить тот разговор с Адольфом. И что Адольф абсолютно точно ушёл от разговора нарочно.
Утренняя «летучка» начиналась, как всегда, и сперва никто ничего необычного не заметил. Главным образом, потому, что Вальдес влетел в кабинет в последнюю секунду, когда Альмейда уже начал свою речь (со слов«Вы что себе, паршивцы, позволяете», которые по частоте употребления лишь немногим уступали всем известным «Вальдес, какого хрена»), и молча сел на своё место, не забыв ослепительно улыбнуться коллегам. Это молчание никого не удивило: в конце концов, только самоубийца стал бы перебивать Рамона, собравшегося устроить выволочку подчинённым, в очередной раз проигнорировавшим совершенно, по их мнению, излишние бюрократические правила оформления документов.
Было несколько необычно, когда во время скоростного обсуждения текущих расследований других команд Ротгер не вставил ни единого комментария, однако и это в основном осталось без внимания. Но когда дошла очередь до команды Вальдес-Аларкон, а Бешеный предоставил Филиппу отчитываться обо всех розыскных мероприятиях самостоятельно — хотя обычно устные доклады делал Вальдес, а Аларкон отдувался за них обоих в письменных отчётах, — все начали подозревать неладное. Луиджи то и дело недоумевающе крутил головой в сторону Ротгера, Антонио и Себастьян обменивались красноречивыми взглядами, а Хулио пытался через стол потыкать в Вальдеса ручкой, чтобы убедиться, что тот всё ещё жив. Вальдес мстительно запустил в ответ карандашницей, спёртой со стола Альмейды, пока тот не видел, и гадко ухмыльнулся, когда в краже канцелярских принадлежностей был обвинён Салина. Но так и не произнёс ни слова до самого конца совещания, которое несколько выбилось из обычных пятнадцати минут, поскольку Рамон собирался обсудить план готовящейся операции. Но даже во время этого Вальдес, всегда живо участвовавший в подобных обсуждениях, не издал ни единого более членораздельного звука, чем «Угу» или«Мхм». Преисполненный самых нехороших подозрений, но, к сожалению, снова сидящий слишком далеко, Аларкон был вынужден ограничиться испепеляющими взглядами в сторону напарника, что было примерно так же действенно, как антикомариный спрей против слона. В конце концов, дождавшись, пока Альмейда посмотрит в другую сторону, Филипп, поймав взгляд Вальдеса, как можно более выразительно и чётко произнёс одними губами:
«В чём дело?»
Бешеный, явно получающий немалое удовольствие от всеобщего недоумения, улыбнулся особенно широко и помахал перед собой розовым дневничком, с которым в последние несколько дней не расставался.
Утром второго выходного дня, когда они направлялись в очередной музей где-то в центре города, Кальдмеер уже и в самом деле собрался поднять животрепещущий вопрос: старательно взяв себя в руки и настроившись, как перед визитом к зубному, когда заранее знаешь, что анестезии не предвидится, а зуб удалить всё равно придётся. Но не успел он сказать и слова, как Адольф, зачем-то внимательно вглядевшись в его лицо, вдруг заявил:
— Пойду воды куплю, — и с этими словами ушёл в направлении ближайшего продуктового киоска, оставив Олафа стоять в раздражённом недоумении посреди улицы.
Вокруг быстро шагали туда-сюда люди, машины то и дело сигналили друг другу и прохожим, даже птицы летали как-то особенно по-деловому — и Кальдмеер вдруг понял, что по большому счёту так никуда из своего безвременного кокона и не выбрался — просто впустил туда на время старого друга, настолько уже родного и привычного, что тот и не мог бы нарушить пресловутую «зону комфорта», поскольку сам являлся её частью. Олаф огляделся в поисках Шнееталя, и взгляд его на пару секунд задержался на стоявшем рядом с полицейским участком человеке. Вернее, на самого человека Кальдмеер внимания почти не обратил — занимательной была скорее книжица в его руках. Она была возмутительно ярко-розового цвета, переливалась на утреннем солнце всеми украшавшими обложку стразами и выглядела ужасно нелепо в руках одетого по полной форме полицейского. Это почему-то подняло настроение и вызвало невольную улыбку. Олаф даже ухитрился выкинуть из головы, что на самом деле испытал немаленькое облегчение оттого, что ему не пришлось заводить тот разговор с Адольфом. И что Адольф абсолютно точно ушёл от разговора нарочно.
Утренняя «летучка» начиналась, как всегда, и сперва никто ничего необычного не заметил. Главным образом, потому, что Вальдес влетел в кабинет в последнюю секунду, когда Альмейда уже начал свою речь (со слов«Вы что себе, паршивцы, позволяете», которые по частоте употребления лишь немногим уступали всем известным «Вальдес, какого хрена»), и молча сел на своё место, не забыв ослепительно улыбнуться коллегам. Это молчание никого не удивило: в конце концов, только самоубийца стал бы перебивать Рамона, собравшегося устроить выволочку подчинённым, в очередной раз проигнорировавшим совершенно, по их мнению, излишние бюрократические правила оформления документов.
Было несколько необычно, когда во время скоростного обсуждения текущих расследований других команд Ротгер не вставил ни единого комментария, однако и это в основном осталось без внимания. Но когда дошла очередь до команды Вальдес-Аларкон, а Бешеный предоставил Филиппу отчитываться обо всех розыскных мероприятиях самостоятельно — хотя обычно устные доклады делал Вальдес, а Аларкон отдувался за них обоих в письменных отчётах, — все начали подозревать неладное. Луиджи то и дело недоумевающе крутил головой в сторону Ротгера, Антонио и Себастьян обменивались красноречивыми взглядами, а Хулио пытался через стол потыкать в Вальдеса ручкой, чтобы убедиться, что тот всё ещё жив. Вальдес мстительно запустил в ответ карандашницей, спёртой со стола Альмейды, пока тот не видел, и гадко ухмыльнулся, когда в краже канцелярских принадлежностей был обвинён Салина. Но так и не произнёс ни слова до самого конца совещания, которое несколько выбилось из обычных пятнадцати минут, поскольку Рамон собирался обсудить план готовящейся операции. Но даже во время этого Вальдес, всегда живо участвовавший в подобных обсуждениях, не издал ни единого более членораздельного звука, чем «Угу» или«Мхм». Преисполненный самых нехороших подозрений, но, к сожалению, снова сидящий слишком далеко, Аларкон был вынужден ограничиться испепеляющими взглядами в сторону напарника, что было примерно так же действенно, как антикомариный спрей против слона. В конце концов, дождавшись, пока Альмейда посмотрит в другую сторону, Филипп, поймав взгляд Вальдеса, как можно более выразительно и чётко произнёс одними губами:
«В чём дело?»
Бешеный, явно получающий немалое удовольствие от всеобщего недоумения, улыбнулся особенно широко и помахал перед собой розовым дневничком, с которым в последние несколько дней не расставался.
Страница 5 из 11
