Фандом: Изумрудный город. Менвит-зоолог Эль-Сун отправляется в автономную экспедицию к Большой реке изучать беллиорских крокодилов. В качестве связиста и помощника он арендует у начальника связи «Диавоны» Ра-Хора его личного раба и ассистента Лана. Что ожидает пришельцев — избранника и раба в лесах Гудвинии? Ведь пока они изучают местное зверьё, в Ранавире грядут нашествие мышей, Дни Безумия вещей и прочие«приятные» события канона!
Добавить в моё избранное
274 мин, 43 сек 11756
Во имя всех пустынных духов!
Эль-Сун непроизвольно вздрогнул, внезапно и с чёткой, беспощадной ясностью осознав, что в кои-то веки признал в одном из рабов личность! И что уже с некоторых пор (менвит даже остолбенел от такого открытия) испытывает к этому безродному арзаку какое-то странное, неодолимой силы… влечение.
«О, Иш-Йавар и все древние менвитские боги, только этого мне ещё не хватало!»
Нет, он бы ещё худо-бедно понял, будь это влечение чисто физиологическим. С высоты его личной колокольни это было бы ненормально, однако, как говорили в некой горной арзакской деревне, где он однажды побывал во время очередной экспедиции, «на каждой горушке — свои зверушки». В определённых кругах менвитского общества всякого рода фривольности в обращении с рабами обоего пола в последнее время перестали быть чем-то из ряда вон выходящим — рабы на то и рабы, чтобы всячески угождать своим господам. Дело, как говорится, насквозь житейское, а свечку никто ни над кем не держит. И, проснись вдруг в нём вожделение к этому, пусть даже и чужому, рабу, да ещё существу одного с ним пола — Эль принял бы сей факт… ну не как само собой разумеющееся, но достаточно адекватно. В рамках «осознать, офигеть, сплюнуть и выкинуть нахрен из головы». Нет, ну правда, ещё чего не хватало — на мужиков западать!
Но вся засада таилась в том, что испытываемое им влечение носило характер насквозь… эмоционально-духовный! Как будто этот арзак теперь был… точнее, стал… точнее, постепенно становился… самым важным существом в жизни Эль-Суна!
Вот именно — арзак! Раб, ко всему прочему!
Тьфу!
Эль мотнул головой и постарался вернуться к размышлениям, как купировать этот непонятный приступ паники у Лана.
Решение пришло как-то само. Настолько оригинальное, что он даже не стал колебаться и рефлексировать на излюбленную тему своей ненависти и презрения к покорённому народу.
Инструмент, прибор, техническое устройство! Арзак был всего лишь прибором — правда, очень тонко сконструированным, чутким и послушным. Живым. А значит, и чинить этот прибор следовало не так, как обычную, неживую технику, а… нестандартно. А НЕСТАНДАРТНО приводить в чувство фиг знает, по каким причинам барахлящую аппаратуру Эль умел, как никто другой. Не зря же однажды в университете однокурсники и преподаватель, круглыми от удивления глазами наблюдая его «пляски с бубном и заклинаниями» вокруг зависшего электронного микроскопа, обозвали его шаманом. Микроскоп, кстати, тогда благополучно реанимировался даже безо всякого хирургического вмешательства техников, методы Эля получили неофициальное прозвание«феномена Эль-Суна», а кличка «Шаман» навеки приросла к нему.
— Ну-ка, иди сюда! — решительно сказал менвит и притянул к себе дрожащего, пылающего лихорадочным жаром раба. Обнял, прижал к груди.
И тут же ожидаемо ощутил, как арзак — как и во все прошлые разы, когда он касался его — дёрнулся, напрягся, закаменел. Потемневшие и нездорово блестящие глаза метнули на него взгляд — беспомощный, затравленный… дикий…
— Гос… подин? — прошептал раб. И замер, закусив губу и затаив дыхание.
— Не дёргайся! — проворчал менвит, кладя руку ему на влажный горячий лоб, — Я ещё ничего не сделал.
Он несколько раз провёл ладонью по бессильно запрокинутой темноволосой голове, другой рукой продолжая прижимать к себе горячее даже сквозь одежду тело.
— Успокойся — ровно сказал он. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Мне нужно, чтобы тебя отпустило. Гипноз применять я не буду — в твоём случае это не поможет и даже может навредить. Не бойся.
Вернулась Милина — с тазиком холодной колодезной воды и салфеткой. Как-то удивлённо посмотрела на высокого пришельца, крепко, но бережно держащего в объятиях своего раба и беспрестанно поглаживающего его по голове, но ничего не сказала. Молча поставила принесённое рядом с Эль-Суном и так же молча, словно что-то поняла своим женским умом или сердцем, испарилась.
— Ну вот, сейчас мы примем кое-какие меры, и всё будет хорошо… — с воодушевлением записного врача (от слова «врать», «заговаривать зубы» пациенту) проговорил Эль-Сун, дотягиваясь до тазика и обильно смачивая водой салфетку. — Забудь пока про это беллиорское зверьё, думай о чём-то хорошем и приятном.
Отжав салфетку, он осторожно положил её на лоб раба. Тот вздрогнул и на миг приоткрыл глаза.
— Чего смотришь? — Эль разгладил пальцами сморщенную мокрую ткань на висках арзака и чуть сильнее прижал её к ним. — Узоры на мне, что ли, нарисованы? Или снова боишься?
— Господин… — прошептал арзак, еле разлепив губы.
— Что? — откликнулся Эль-Сун.
— У вас… добрые руки…
И Лан потерял сознание.
Эль-Сун непроизвольно вздрогнул, внезапно и с чёткой, беспощадной ясностью осознав, что в кои-то веки признал в одном из рабов личность! И что уже с некоторых пор (менвит даже остолбенел от такого открытия) испытывает к этому безродному арзаку какое-то странное, неодолимой силы… влечение.
«О, Иш-Йавар и все древние менвитские боги, только этого мне ещё не хватало!»
Нет, он бы ещё худо-бедно понял, будь это влечение чисто физиологическим. С высоты его личной колокольни это было бы ненормально, однако, как говорили в некой горной арзакской деревне, где он однажды побывал во время очередной экспедиции, «на каждой горушке — свои зверушки». В определённых кругах менвитского общества всякого рода фривольности в обращении с рабами обоего пола в последнее время перестали быть чем-то из ряда вон выходящим — рабы на то и рабы, чтобы всячески угождать своим господам. Дело, как говорится, насквозь житейское, а свечку никто ни над кем не держит. И, проснись вдруг в нём вожделение к этому, пусть даже и чужому, рабу, да ещё существу одного с ним пола — Эль принял бы сей факт… ну не как само собой разумеющееся, но достаточно адекватно. В рамках «осознать, офигеть, сплюнуть и выкинуть нахрен из головы». Нет, ну правда, ещё чего не хватало — на мужиков западать!
Но вся засада таилась в том, что испытываемое им влечение носило характер насквозь… эмоционально-духовный! Как будто этот арзак теперь был… точнее, стал… точнее, постепенно становился… самым важным существом в жизни Эль-Суна!
Вот именно — арзак! Раб, ко всему прочему!
Тьфу!
Эль мотнул головой и постарался вернуться к размышлениям, как купировать этот непонятный приступ паники у Лана.
Решение пришло как-то само. Настолько оригинальное, что он даже не стал колебаться и рефлексировать на излюбленную тему своей ненависти и презрения к покорённому народу.
Инструмент, прибор, техническое устройство! Арзак был всего лишь прибором — правда, очень тонко сконструированным, чутким и послушным. Живым. А значит, и чинить этот прибор следовало не так, как обычную, неживую технику, а… нестандартно. А НЕСТАНДАРТНО приводить в чувство фиг знает, по каким причинам барахлящую аппаратуру Эль умел, как никто другой. Не зря же однажды в университете однокурсники и преподаватель, круглыми от удивления глазами наблюдая его «пляски с бубном и заклинаниями» вокруг зависшего электронного микроскопа, обозвали его шаманом. Микроскоп, кстати, тогда благополучно реанимировался даже безо всякого хирургического вмешательства техников, методы Эля получили неофициальное прозвание«феномена Эль-Суна», а кличка «Шаман» навеки приросла к нему.
— Ну-ка, иди сюда! — решительно сказал менвит и притянул к себе дрожащего, пылающего лихорадочным жаром раба. Обнял, прижал к груди.
И тут же ожидаемо ощутил, как арзак — как и во все прошлые разы, когда он касался его — дёрнулся, напрягся, закаменел. Потемневшие и нездорово блестящие глаза метнули на него взгляд — беспомощный, затравленный… дикий…
— Гос… подин? — прошептал раб. И замер, закусив губу и затаив дыхание.
— Не дёргайся! — проворчал менвит, кладя руку ему на влажный горячий лоб, — Я ещё ничего не сделал.
Он несколько раз провёл ладонью по бессильно запрокинутой темноволосой голове, другой рукой продолжая прижимать к себе горячее даже сквозь одежду тело.
— Успокойся — ровно сказал он. — Я не собираюсь причинять тебе боль. Мне нужно, чтобы тебя отпустило. Гипноз применять я не буду — в твоём случае это не поможет и даже может навредить. Не бойся.
Вернулась Милина — с тазиком холодной колодезной воды и салфеткой. Как-то удивлённо посмотрела на высокого пришельца, крепко, но бережно держащего в объятиях своего раба и беспрестанно поглаживающего его по голове, но ничего не сказала. Молча поставила принесённое рядом с Эль-Суном и так же молча, словно что-то поняла своим женским умом или сердцем, испарилась.
— Ну вот, сейчас мы примем кое-какие меры, и всё будет хорошо… — с воодушевлением записного врача (от слова «врать», «заговаривать зубы» пациенту) проговорил Эль-Сун, дотягиваясь до тазика и обильно смачивая водой салфетку. — Забудь пока про это беллиорское зверьё, думай о чём-то хорошем и приятном.
Отжав салфетку, он осторожно положил её на лоб раба. Тот вздрогнул и на миг приоткрыл глаза.
— Чего смотришь? — Эль разгладил пальцами сморщенную мокрую ткань на висках арзака и чуть сильнее прижал её к ним. — Узоры на мне, что ли, нарисованы? Или снова боишься?
— Господин… — прошептал арзак, еле разлепив губы.
— Что? — откликнулся Эль-Сун.
— У вас… добрые руки…
И Лан потерял сознание.
18. Новая загадка
— Во имя всссех… — прошипел Эль и быстро подхватил мягко обвисшее в его руках и ставшее вдруг таким пугающе-тяжёлым тело арзака. — Лан, зараза, только не вздумай мне тут помирать, слышишь?
Страница 58 из 79
