Фандом: Изумрудный город. Менвит-зоолог Эль-Сун отправляется в автономную экспедицию к Большой реке изучать беллиорских крокодилов. В качестве связиста и помощника он арендует у начальника связи «Диавоны» Ра-Хора его личного раба и ассистента Лана. Что ожидает пришельцев — избранника и раба в лесах Гудвинии? Ведь пока они изучают местное зверьё, в Ранавире грядут нашествие мышей, Дни Безумия вещей и прочие«приятные» события канона!
Добавить в моё избранное
274 мин, 43 сек 11634
И Эль был склонен думать, что так оно и обстояло на самом деле: род, к которому он принадлежал по праву крови, не хотел ничего знать о нём — отпрыске порченой, неполноценной ветви, позорящей всё древо.
Верховный правитель Рамерии приходился ему троюродным дядей. И Эль мог бы с самого рождения пользоваться привилегиями происхождения из столь благородного рода… если бы не его беспутная бабка Ли-Ран, некогда спутавшаяся с арзаком и даже — к вящему ужасу и негодованию родителей и всего остального клана — едва не вышедшая за него замуж! Правда, в те времена арзаки ещё не были рабами, но для ксенофобски настроенной менвитской знати такой поступок юной Ли-Ран был просто чудовищным. Легкомысленная дщерь великого рода едва не поплатилась за своё вольнодумство полным разрывом с родными и отречением от неё семьи, но скандал как-то замяли, а родившегося вскоре ребёнка-полукровку (отца Эля) всё же воспитали, как подобало отпрыску родовитой фамилии и позже, когда тот вошёл в пору, по-тихому женили на представительнице столь же древнего, но крайне бедного и невлиятельного рода.
И после этого чистокровные родичи постарались как можно скорее забыть и стереть всякую память в генеалогических хрониках о том, что эта «порченая семейка» принадлежит к их славному клану.
Эль с самого детства чётко усёк статус своей семьи и свой личный и, поскольку обладал довольно гордой и честолюбивой натурой, всегда очень переживал по этому поводу. Ему хотелось совершить какой-нибудь подвиг, чтобы сиятельный дядюшка и его окружение наконец-то заметили его и приняли, как достойного… Но что бы он ни делал — его так и не впустили в круг избранных. Тогда он плюнул и однажды демонстративно подался в трудовые низы общества. До этого он успел выучиться в университете, был на хорошем счету у преподавателей… Но бросил все кабинетные бдения над бумажками и пробирками, посвятив жизнь путешествиям и полевым исследованиям. Работы, даже тяжёлой и грязной, он не боялся. И даже после покорения арзаков мог в экспедициях пахать наравне со своими подчинёнными, демонстративно плюя на знатное происхождение и статус менвита-избранника.
После Дня Величия бабушка и дед Эля (они всё-таки поженились тайно от родственников-менвитов) пропали без вести при невыясненных обстоятельствах, а родители, опасаясь репрессий со стороны чистокровных родичей, спешно уехали под другими именами в какую-то отдалённую провинцию. Самого Эля — в силу того, что он уже давно не имел дел с породившей его семьёй и чуть ли не со школьной скамьи постоянно мотался по всяким хрен-доступным гребеням, — чересчур пристальное внимание дядюшки Гван-Ло и прочих родственничков, к счастью, не затронуло.
К моменту набора экспедиционного корпуса Эль-Сун уже был довольно известным на Рамерии учёным-зоологом, исследователем и фотокорреспондентом-натуралистом, автором нескольких популярных монографий по редким и опасным животным, а также — по экстремальному выживанию в дикой природе. Такого специалиста — даже с пятном на происхождении — в условиях неосвоенной чужой планеты оторвали бы с руками. И действительно: когда он пришёл в комиссию по отбору участников экспедиции, его там приняли с распростёртыми объятиями. Ну и знатные родственники, как небезосновательно подозревал Эль, явно подсуетились. Ибо у них наконец-то появилась возможность сплавить этот «позор рода» куда подальше и сделать вид, что они никогда не имели к нему никакого отношения.
«Позор рода» на много лет покинул Рамерию, и благородные родственнички в кои-то веки вздохнули с облегчением.
… Рука вдруг наткнулась на что-то мягкое, пушистое, живое. Эль рассеянно опустил глаза и увидел, что касается пальцами волос арзака. Раб, оказывается, пока он размышлял о несправедливости мира, тихонько опустился на колени рядом с его походным креслом и склонил голову под свесившуюся с подлокотника руку избранника.
— Я вас разгневал, господин… — с грустью и явным сожалением проговорил он, — И, кажется, расстроил… Честное слово — не хотел того! Как мне искупить свою вину перед вами?
Эль-Сун в раздражении стиснул пальцы, сжимая в кулак его волосы. Раб тихо и коротко вздохнул — больно! — но не шелохнулся. Менвит запрокинул ему голову и вгляделся в лицо.
— Вину? — переспросил он со смешком, слегка встряхивая его, — Вину… Что ты можешь знать о вине, раб?
В чём была его, Эля, вина, что родня так и не признала его, несмотря на все его подвиги? Только ли в том, что родился с кровью, осквернённой распутством бабки и семенем низшего существа?
Арзаки… Ненавижу!
Эль снова посмотрел на коленопреклонённого раба. Хотелось закричать на него. Унизить. Ударить. Избить.
Лан вдруг поднял глаза, и Эль-Суна словно током ударило: во вгляде раба светилось… понимание!
Это было уже чересчур!
— Не смей так на меня смотреть, животное! — сквозь зубы процедил менвит, остро жалея, что этот поганец — чужой раб, а не его, а то бы…
Верховный правитель Рамерии приходился ему троюродным дядей. И Эль мог бы с самого рождения пользоваться привилегиями происхождения из столь благородного рода… если бы не его беспутная бабка Ли-Ран, некогда спутавшаяся с арзаком и даже — к вящему ужасу и негодованию родителей и всего остального клана — едва не вышедшая за него замуж! Правда, в те времена арзаки ещё не были рабами, но для ксенофобски настроенной менвитской знати такой поступок юной Ли-Ран был просто чудовищным. Легкомысленная дщерь великого рода едва не поплатилась за своё вольнодумство полным разрывом с родными и отречением от неё семьи, но скандал как-то замяли, а родившегося вскоре ребёнка-полукровку (отца Эля) всё же воспитали, как подобало отпрыску родовитой фамилии и позже, когда тот вошёл в пору, по-тихому женили на представительнице столь же древнего, но крайне бедного и невлиятельного рода.
И после этого чистокровные родичи постарались как можно скорее забыть и стереть всякую память в генеалогических хрониках о том, что эта «порченая семейка» принадлежит к их славному клану.
Эль с самого детства чётко усёк статус своей семьи и свой личный и, поскольку обладал довольно гордой и честолюбивой натурой, всегда очень переживал по этому поводу. Ему хотелось совершить какой-нибудь подвиг, чтобы сиятельный дядюшка и его окружение наконец-то заметили его и приняли, как достойного… Но что бы он ни делал — его так и не впустили в круг избранных. Тогда он плюнул и однажды демонстративно подался в трудовые низы общества. До этого он успел выучиться в университете, был на хорошем счету у преподавателей… Но бросил все кабинетные бдения над бумажками и пробирками, посвятив жизнь путешествиям и полевым исследованиям. Работы, даже тяжёлой и грязной, он не боялся. И даже после покорения арзаков мог в экспедициях пахать наравне со своими подчинёнными, демонстративно плюя на знатное происхождение и статус менвита-избранника.
После Дня Величия бабушка и дед Эля (они всё-таки поженились тайно от родственников-менвитов) пропали без вести при невыясненных обстоятельствах, а родители, опасаясь репрессий со стороны чистокровных родичей, спешно уехали под другими именами в какую-то отдалённую провинцию. Самого Эля — в силу того, что он уже давно не имел дел с породившей его семьёй и чуть ли не со школьной скамьи постоянно мотался по всяким хрен-доступным гребеням, — чересчур пристальное внимание дядюшки Гван-Ло и прочих родственничков, к счастью, не затронуло.
К моменту набора экспедиционного корпуса Эль-Сун уже был довольно известным на Рамерии учёным-зоологом, исследователем и фотокорреспондентом-натуралистом, автором нескольких популярных монографий по редким и опасным животным, а также — по экстремальному выживанию в дикой природе. Такого специалиста — даже с пятном на происхождении — в условиях неосвоенной чужой планеты оторвали бы с руками. И действительно: когда он пришёл в комиссию по отбору участников экспедиции, его там приняли с распростёртыми объятиями. Ну и знатные родственники, как небезосновательно подозревал Эль, явно подсуетились. Ибо у них наконец-то появилась возможность сплавить этот «позор рода» куда подальше и сделать вид, что они никогда не имели к нему никакого отношения.
«Позор рода» на много лет покинул Рамерию, и благородные родственнички в кои-то веки вздохнули с облегчением.
… Рука вдруг наткнулась на что-то мягкое, пушистое, живое. Эль рассеянно опустил глаза и увидел, что касается пальцами волос арзака. Раб, оказывается, пока он размышлял о несправедливости мира, тихонько опустился на колени рядом с его походным креслом и склонил голову под свесившуюся с подлокотника руку избранника.
— Я вас разгневал, господин… — с грустью и явным сожалением проговорил он, — И, кажется, расстроил… Честное слово — не хотел того! Как мне искупить свою вину перед вами?
Эль-Сун в раздражении стиснул пальцы, сжимая в кулак его волосы. Раб тихо и коротко вздохнул — больно! — но не шелохнулся. Менвит запрокинул ему голову и вгляделся в лицо.
— Вину? — переспросил он со смешком, слегка встряхивая его, — Вину… Что ты можешь знать о вине, раб?
В чём была его, Эля, вина, что родня так и не признала его, несмотря на все его подвиги? Только ли в том, что родился с кровью, осквернённой распутством бабки и семенем низшего существа?
Арзаки… Ненавижу!
Эль снова посмотрел на коленопреклонённого раба. Хотелось закричать на него. Унизить. Ударить. Избить.
Лан вдруг поднял глаза, и Эль-Суна словно током ударило: во вгляде раба светилось… понимание!
Это было уже чересчур!
— Не смей так на меня смотреть, животное! — сквозь зубы процедил менвит, остро жалея, что этот поганец — чужой раб, а не его, а то бы…
Страница 8 из 79
