Фандом: Средиземье Толкина. Глаурунг стал случайным свидетелем того, как Саурон укрощал строптивого дракончика.
Добавить в моё избранное
11 мин, 42 сек 1925
Глаурунг шумно вздохнул во сне и повернулся на другой бок, медленно перекатывая свое громадное грузное тело с одной груды драгоценностей на другую; монеты, застрявшие в его чешуе, с мелодичным звоном посыпались на пол. Глаурунг с наслаждением зарылся лапами в колкую гору сапфиров, вытянул хвост, обвив им сундук с награбленными эльфийскими сокровищами, и вознамерился было вновь погрузиться в свою обычную дрему, но странное чувство, едва уловимое, как мимолетный отблеск на одной из граней самоцвета, заставило Глаурунга настороженно принюхаться.
В сокровищнице всё было по-прежнему: вспыхивало пронзительно-свежим ароматом серебро, у самого пола стелился тяжелый, медовый запах золота, от груд драгоценностей веяло бодрящим цитрусовым ароматом изумрудов и винным запахом рубинов; к сильному неприятному запаху стали клинков примешивался сладковатый аромат крови, когда-то брызгавшей на оружие. Глаурунг невольно облизнулся.
Он нехотя приоткрыл один глаз, недоумевая, в чем заключается причина его беспокойства: ни один незваный гость не проник в его палаты, ни одна драгоценность не пропала; Глаурунг слышал, как вибрируют самоцветы и поет металл, и в этой песне, тешащей его слух вот уже много лет, он различал голос каждой, даже самой незначительной вещицы. Но все-таки что-то изменилось: Глаурунг ощущал это всем своим существом, словно откуда-то издалека донеслось до него давно забытое слово, или из глубин его затопленной мраком, запутанной, как лабиринт, драконьей памяти всплыло неясное воспоминание…
Глаурунг тяжело перевернулся на живот, сбив хвостом вершину с горы золотых монет. Открыв и второй глаз — не полностью, а лишь чуть-чуть приподняв веко — Глаурунг обвел взглядом сокровищницу. Теперь он понял, что заставило его проснуться: из единственного окна, рассеивая вечный полумрак его логова, лился яркий солнечный свет. То был не свет морозного зимнего дня и не молочно-белый колдовской свет луны — нет, то сияло ласковое весеннее солнце. Медленно подняв к окну большую тяжелую голову, Глаурунг ощутил, как в сокровищницу проникает свежий ветерок, напитанный ароматами цветов, воды и трав.
Глаурунг фыркнул. Он привык к духоте своего обиталища, где к резкому, терпкому запаху рептилии примешивались столь любимые им запахи металла и самоцветов; кроме того, Глаурунгу не нравилось, как выглядят его сокровища в чистом свете солнца: они становились тусклыми и невзрачными, тогда как в отблесках пламени играли всеми цветами радуги. Глаурунг еще раз покосился на окно, еще раз шумно фыркнул и смежил веки, с поистине драконьей мудростью рассудив, что наилучшим решением этой небольшой досадной проблемы будет заснуть и проспать до тех пор, пока надоедливое солнце не склонится к западу, и ненаглядные глаурунговы драгоценности не засверкают в кровавых отсветах заката.
Глаурунг устроился поудобнее, погрузившись в прохладу сокровищ, приятно холодивших тело. Он уже начал видеть первый сон, в котором повелитель Мелькор надевал на него свою корону с этими славными, милыми, совсем-совсем живыми эльфийскими камушками, на которые Глаурунг уже так давно заглядывался… (надо заметить, сны у Глаурунга были поразительно однообразны), когда почувствовал, что его лапу приятно покалывает что-то крупное и, судя по ощущениям Глаурунга, невероятно прекрасное. Не открывая глаз, он сжал драгоценность в лапе и задумчиво погладил ее, чувствуя, как самоцвет отзывается на его прикосновение подобно чуткому телу любовника. Глаурунг заинтересовался; он приоткрыл глаза и посмотрел на находку.
Он узнал ее сразу, как только взглянул: да, это была брошь повелителя Саурона, та самая чудесная брошь, которую Глаурунг когда-то у него выпросил. И то ли виной тому был упоительный запах весны, проникавший из окна, волнующий и зовущий на вольные цветущие просторы, то ли Глаурунг просто находился в приятном расположении духа после сна об «эльфийских камушках» — как бы то ни было, величайший из драконов вдруг улыбнулся, припомнив далекие дни своей юности, когда золото и самоцветы занимали его не так сильно, как сейчас… вернее, когда его занимали не только золото и самоцветы, а иные наслаждения доставляли почти столько же радости, сколько и новая драгоценность.
Глаурунг подполз к окну, прошуршав чешуйчатым брюхом по россыпям монет. Подняв брошь к свету, он повертел ее так и этак, рассматривая ее своим бездонным золотым глазом, — брошь вспыхивала, искрилась, пламенела зеленым огнем даже в невыгодном — по мнению дракона — свете утреннего солнца, и рассыпала вокруг веселые изумрудные блики, целыми снопами отражающиеся от золотой чешуи Глаурунга. Глаурунг вспомнил, как такие же искорки вспыхивали в глазах повелителя Саурона, когда тот смотрел на него, — восхитительные зеленые искорки, всегда напоминавшие дракону сверкание изумрудов… Повелитель Саурон называл Глаурунга «своей ящеркой» и смотрел на него точь-в-точь так, как Глаурунг смотрит сейчас на особо дорогие его сердцу сокровища…
В сокровищнице всё было по-прежнему: вспыхивало пронзительно-свежим ароматом серебро, у самого пола стелился тяжелый, медовый запах золота, от груд драгоценностей веяло бодрящим цитрусовым ароматом изумрудов и винным запахом рубинов; к сильному неприятному запаху стали клинков примешивался сладковатый аромат крови, когда-то брызгавшей на оружие. Глаурунг невольно облизнулся.
Он нехотя приоткрыл один глаз, недоумевая, в чем заключается причина его беспокойства: ни один незваный гость не проник в его палаты, ни одна драгоценность не пропала; Глаурунг слышал, как вибрируют самоцветы и поет металл, и в этой песне, тешащей его слух вот уже много лет, он различал голос каждой, даже самой незначительной вещицы. Но все-таки что-то изменилось: Глаурунг ощущал это всем своим существом, словно откуда-то издалека донеслось до него давно забытое слово, или из глубин его затопленной мраком, запутанной, как лабиринт, драконьей памяти всплыло неясное воспоминание…
Глаурунг тяжело перевернулся на живот, сбив хвостом вершину с горы золотых монет. Открыв и второй глаз — не полностью, а лишь чуть-чуть приподняв веко — Глаурунг обвел взглядом сокровищницу. Теперь он понял, что заставило его проснуться: из единственного окна, рассеивая вечный полумрак его логова, лился яркий солнечный свет. То был не свет морозного зимнего дня и не молочно-белый колдовской свет луны — нет, то сияло ласковое весеннее солнце. Медленно подняв к окну большую тяжелую голову, Глаурунг ощутил, как в сокровищницу проникает свежий ветерок, напитанный ароматами цветов, воды и трав.
Глаурунг фыркнул. Он привык к духоте своего обиталища, где к резкому, терпкому запаху рептилии примешивались столь любимые им запахи металла и самоцветов; кроме того, Глаурунгу не нравилось, как выглядят его сокровища в чистом свете солнца: они становились тусклыми и невзрачными, тогда как в отблесках пламени играли всеми цветами радуги. Глаурунг еще раз покосился на окно, еще раз шумно фыркнул и смежил веки, с поистине драконьей мудростью рассудив, что наилучшим решением этой небольшой досадной проблемы будет заснуть и проспать до тех пор, пока надоедливое солнце не склонится к западу, и ненаглядные глаурунговы драгоценности не засверкают в кровавых отсветах заката.
Глаурунг устроился поудобнее, погрузившись в прохладу сокровищ, приятно холодивших тело. Он уже начал видеть первый сон, в котором повелитель Мелькор надевал на него свою корону с этими славными, милыми, совсем-совсем живыми эльфийскими камушками, на которые Глаурунг уже так давно заглядывался… (надо заметить, сны у Глаурунга были поразительно однообразны), когда почувствовал, что его лапу приятно покалывает что-то крупное и, судя по ощущениям Глаурунга, невероятно прекрасное. Не открывая глаз, он сжал драгоценность в лапе и задумчиво погладил ее, чувствуя, как самоцвет отзывается на его прикосновение подобно чуткому телу любовника. Глаурунг заинтересовался; он приоткрыл глаза и посмотрел на находку.
Он узнал ее сразу, как только взглянул: да, это была брошь повелителя Саурона, та самая чудесная брошь, которую Глаурунг когда-то у него выпросил. И то ли виной тому был упоительный запах весны, проникавший из окна, волнующий и зовущий на вольные цветущие просторы, то ли Глаурунг просто находился в приятном расположении духа после сна об «эльфийских камушках» — как бы то ни было, величайший из драконов вдруг улыбнулся, припомнив далекие дни своей юности, когда золото и самоцветы занимали его не так сильно, как сейчас… вернее, когда его занимали не только золото и самоцветы, а иные наслаждения доставляли почти столько же радости, сколько и новая драгоценность.
Глаурунг подполз к окну, прошуршав чешуйчатым брюхом по россыпям монет. Подняв брошь к свету, он повертел ее так и этак, рассматривая ее своим бездонным золотым глазом, — брошь вспыхивала, искрилась, пламенела зеленым огнем даже в невыгодном — по мнению дракона — свете утреннего солнца, и рассыпала вокруг веселые изумрудные блики, целыми снопами отражающиеся от золотой чешуи Глаурунга. Глаурунг вспомнил, как такие же искорки вспыхивали в глазах повелителя Саурона, когда тот смотрел на него, — восхитительные зеленые искорки, всегда напоминавшие дракону сверкание изумрудов… Повелитель Саурон называл Глаурунга «своей ящеркой» и смотрел на него точь-в-точь так, как Глаурунг смотрит сейчас на особо дорогие его сердцу сокровища…
Страница 1 из 4
