Фандом: Средиземье Толкина. Глаурунг стал случайным свидетелем того, как Саурон укрощал строптивого дракончика.
Добавить в моё избранное
11 мин, 42 сек 1927
Глаурунг еще раз повернул брошь, заставив ее вспыхнуть ослепительным зеленым пламенем. С удивлением он почувствовал, как по телу разливается уже забытое им томление: глаза дракона, привыкшие к полумраку сокровищницы, слепило весеннее солнце, из окна доносился упоительно-сладкий аромат цветов и свежих трав, восторженно щебетали птицы, и Глаурунг вдруг ощутил — всем своим существом — что в Ангбанд пришла весна.
Он фыркнул, даже самому себе не желая признаться, что его, Великого Червя, Пращура драконов, могла взволновать какая-то там смена сезонов; но от окна все-таки не уполз, а остался лежать под столбом света, нежась в солнечных лучах. Сквозь птичий гомон Глаурунг различил чье-то возмущенное стрекотанье и знакомый вкрадчивый голос; усмехнувшись своей догадке, он приподнял голову и посмотрел в окно, но с этого положения смог увидеть только пышную массу вишневого цвета, белого, невесомого, точно облако, — ветер трепал ее, срывал лепестки, и они еще долго носились в воздухе, как крохотные белые бабочки. Глаурунг хотел было вновь опустить голову на лапы и погрузиться в сладостные воспоминания о юности, нежно поглаживая брошь, но в этот момент чуткий слух дракона уловил неясный шум, шепот, треск разрываемой одежды, а вслед за этим — новый поток стрекотания, еще более громкого и яростного. Любопытство в Глаурунге пересилило его обычную лень; он приподнялся, с трудом подтянул свое громадное тело к окну и, толкнув носом ставни, высунулся наружу.
В тот же миг на него обрушился внешний мир — весенний, цветущий, щебечущий, сияющий обновленным светом; тысячи звуков и запахов, тысячи красок и отблесков, тысячи неуловимых вибраций воздуха вспыхнули перед Глаурунгом, и несколько мгновений он купался в них, как когда-то в юности купался в холодном горном озере, ныряя с головой и поднимая тучи брызг… Его, привыкшего к нерушимой стройной гармонии сокровищницы, оглушило это пестрое, шумное разнообразие; забыв о причине своего любопытства, он жадно вглядывался, вслушивался, внюхивался, постепенно припоминая себя самого — того юного дракончика, что сбегал из Ангбанда и устремлялся навстречу солнцу и ветру, наслаждаясь растущей своей мощью и ослепительным чувством бескрайней свободы.
Внезапно что-то заставило Глаурунга вынырнуть из разноцветной круговерти воспоминаний. Он вытянул длинную шею, высовываясь из окна еще дальше, и вскоре заметил какую-то возню в глубине сада. Сфокусировав взгляд, Глаурунг увидел беседку, утопавшую в вишневом цвете; в тот миг, когда Глаурунг понял, что помнит, помнит эту беседку, и эти деревья вокруг, и даже эти узоры на куполе, из беседки вылетел тощенький (Глаурунг так и определил про себя — «тощенький») высокий подросток, зло крикнул что-то через плечо и, приняв свой собственный драконий облик, взмыл в воздух.
Теперь Глаурунг его узнал — да и как было не узнать Анкалагона, первого крылатого дракона, новое изобретение Мелькора и его главное тайное оружие! Глаурунг проследил за неровным, рваным полетом юного дракона и пренебрежительно фыркнул: черный, поджарый, длинномордый дракончик кружил над садом, в ярости сбивая вишневый цвет и пыхая облачками дыма, в которых лишь изредка проскакивали искры. И это — достояние Ангбанда? Подумать только — крылатое недоразумение, бесцельно нарезавшее круги над садом, — его, Глаурунга, отпрыск!
По правде сказать, будучи Отцом драконов, Глаурунг давно потерял счет поколениям своего потомства, да, впрочем, и не трудился их считать, ибо величайшему из драконов всегда было глубоко безразлично, что там за змееныши вылупляются в пещерах Тангородрима. Но Анкалагон был знаменитостью — такой же знаменитостью, какой в прежние времена был сам Глаурунг, — и Великий Червь втайне от самого себя ревниво наблюдал за успехами юного соперника. В чем именно Анкалагон с ним соперничал, Глаурунг и сам не смог бы толком ответить; «новое оружие Ангбанда» росло необычайно злобным — даже для дракона — и абсолютно неуправляемым существом, обуздать которое мог один лишь повелитель Мелькор; с каждым годом Анкалагон всё больше и больше обнаруживал страстную любовь к разрушению и полное безразличие к сокровищам (последнее, по мнению Глаурунга, не могло не настораживать), но, несмотря на это — что в особенности возмущало Глаурунга — пользовался бесконечным расположением повелителя Мелькора. Нужно ли говорить, что этот тощенький головастик… скажем так, огорчал величайшего из драконов?
Вот и сейчас Анкалагон носился над садом, а Глаурунг удовлетворенно подмечал, как неуклюже тот развернулся, как чуть не врезался в дерево и как уже в который раз плюнул дымом вместо пламени. Сам Анкалагон, похоже, Глаурунга не замечал — он косил одуревшим от злобы черным глазом и не видел ничего вокруг, ослепленный очередным приступом ярости. Анкалагон разевал пасть, словно намеревался спалить весь Ангбанд, и свирепел еще больше, когда вместо огня в его горле рождались всего лишь жалкие искры.
Наконец он выдохся.
Он фыркнул, даже самому себе не желая признаться, что его, Великого Червя, Пращура драконов, могла взволновать какая-то там смена сезонов; но от окна все-таки не уполз, а остался лежать под столбом света, нежась в солнечных лучах. Сквозь птичий гомон Глаурунг различил чье-то возмущенное стрекотанье и знакомый вкрадчивый голос; усмехнувшись своей догадке, он приподнял голову и посмотрел в окно, но с этого положения смог увидеть только пышную массу вишневого цвета, белого, невесомого, точно облако, — ветер трепал ее, срывал лепестки, и они еще долго носились в воздухе, как крохотные белые бабочки. Глаурунг хотел было вновь опустить голову на лапы и погрузиться в сладостные воспоминания о юности, нежно поглаживая брошь, но в этот момент чуткий слух дракона уловил неясный шум, шепот, треск разрываемой одежды, а вслед за этим — новый поток стрекотания, еще более громкого и яростного. Любопытство в Глаурунге пересилило его обычную лень; он приподнялся, с трудом подтянул свое громадное тело к окну и, толкнув носом ставни, высунулся наружу.
В тот же миг на него обрушился внешний мир — весенний, цветущий, щебечущий, сияющий обновленным светом; тысячи звуков и запахов, тысячи красок и отблесков, тысячи неуловимых вибраций воздуха вспыхнули перед Глаурунгом, и несколько мгновений он купался в них, как когда-то в юности купался в холодном горном озере, ныряя с головой и поднимая тучи брызг… Его, привыкшего к нерушимой стройной гармонии сокровищницы, оглушило это пестрое, шумное разнообразие; забыв о причине своего любопытства, он жадно вглядывался, вслушивался, внюхивался, постепенно припоминая себя самого — того юного дракончика, что сбегал из Ангбанда и устремлялся навстречу солнцу и ветру, наслаждаясь растущей своей мощью и ослепительным чувством бескрайней свободы.
Внезапно что-то заставило Глаурунга вынырнуть из разноцветной круговерти воспоминаний. Он вытянул длинную шею, высовываясь из окна еще дальше, и вскоре заметил какую-то возню в глубине сада. Сфокусировав взгляд, Глаурунг увидел беседку, утопавшую в вишневом цвете; в тот миг, когда Глаурунг понял, что помнит, помнит эту беседку, и эти деревья вокруг, и даже эти узоры на куполе, из беседки вылетел тощенький (Глаурунг так и определил про себя — «тощенький») высокий подросток, зло крикнул что-то через плечо и, приняв свой собственный драконий облик, взмыл в воздух.
Теперь Глаурунг его узнал — да и как было не узнать Анкалагона, первого крылатого дракона, новое изобретение Мелькора и его главное тайное оружие! Глаурунг проследил за неровным, рваным полетом юного дракона и пренебрежительно фыркнул: черный, поджарый, длинномордый дракончик кружил над садом, в ярости сбивая вишневый цвет и пыхая облачками дыма, в которых лишь изредка проскакивали искры. И это — достояние Ангбанда? Подумать только — крылатое недоразумение, бесцельно нарезавшее круги над садом, — его, Глаурунга, отпрыск!
По правде сказать, будучи Отцом драконов, Глаурунг давно потерял счет поколениям своего потомства, да, впрочем, и не трудился их считать, ибо величайшему из драконов всегда было глубоко безразлично, что там за змееныши вылупляются в пещерах Тангородрима. Но Анкалагон был знаменитостью — такой же знаменитостью, какой в прежние времена был сам Глаурунг, — и Великий Червь втайне от самого себя ревниво наблюдал за успехами юного соперника. В чем именно Анкалагон с ним соперничал, Глаурунг и сам не смог бы толком ответить; «новое оружие Ангбанда» росло необычайно злобным — даже для дракона — и абсолютно неуправляемым существом, обуздать которое мог один лишь повелитель Мелькор; с каждым годом Анкалагон всё больше и больше обнаруживал страстную любовь к разрушению и полное безразличие к сокровищам (последнее, по мнению Глаурунга, не могло не настораживать), но, несмотря на это — что в особенности возмущало Глаурунга — пользовался бесконечным расположением повелителя Мелькора. Нужно ли говорить, что этот тощенький головастик… скажем так, огорчал величайшего из драконов?
Вот и сейчас Анкалагон носился над садом, а Глаурунг удовлетворенно подмечал, как неуклюже тот развернулся, как чуть не врезался в дерево и как уже в который раз плюнул дымом вместо пламени. Сам Анкалагон, похоже, Глаурунга не замечал — он косил одуревшим от злобы черным глазом и не видел ничего вокруг, ослепленный очередным приступом ярости. Анкалагон разевал пасть, словно намеревался спалить весь Ангбанд, и свирепел еще больше, когда вместо огня в его горле рождались всего лишь жалкие искры.
Наконец он выдохся.
Страница 2 из 4
