Фандом: Гарри Поттер. Питер Петтигрю боялся смерти. Может быть, именно поэтому он стал Пожирателем Смерти — бросил вызов самому себе и своим страхам. История, которую не рассказала Роулинг — как Питер Петтигрю предал своих друзей.
Добавить в моё избранное
166 мин, 32 сек 19759
Питер отступил на шаг. Впереди кого-то безудержно тошнило, и это был единственный звук, который он слышал.
Он пятился, не желая больше смотреть на происходящее. Люди все прибывали, через глухую пелену пробились вопли маггловских машин — полицейских и пожарных, — толпа забурлила, разомкнув ряды, и Питеру наконец удалось проскочить куда-то за дома, в чей-то двор, где никого, конечно же, не было, — но всё равно он постарался забиться в гущу деревьев, прежде чем аппарировать.
Мать встретила его каким-то недовольным вопросом, но сейчас Питер был ему даже рад: это было привычно и совершенно нормально, а нормальность была именно тем, в чём он сейчас отчаянно нуждался. Впрочем, от вопроса этого он отмахнулся и, закрывшись в своей комнате, уселся на кровать и бессмысленно уставился в окно.
Он ведь шёл там. Он. Там. Шёл. Если бы он немного замешкался с выходом из дома или где-нибудь по дороге засмотрелся на что-то, или чуть подольше проговорил с этим Фолксом, он бы тоже мог… И его бы даже не опознали, может быть. Магглы не опознали бы, это точно: мать платила за квартиру, у нее были какие-то документы, но у него, у Питера, не было, для магглов он не существовал. Он бы просто исчез — и никто бы не удивился, и все сочли бы его очередной жертвой Пожирателей Смерти. И Сириус с Джеймсом выпили бы, и Джеймс бы сказал что-нибудь значимое… а потом бы о нём забыли. Он стал бы просто «одной из многочисленных жертв этой ужасной войны»… «одной» или«очередной»? Питер просто застрял на этой мысли. Почему-то ему казалось очень важным найти ответ. «Одной» звучало солиднее, нежели просто«очередной». «Одной» — это всё-таки какая-то индивидуальность.
Боже, о чём он думает? Его сегодня могло вообще не стать, окончательно, насовсем, а его заботят какие-то дурацкие формулировки! Да какая разница, что о тебе напишут, когда самого тебя больше не будет? Вообще, совсем! Пусть хоть памятник поставят, тебе-то уже будет всё равно!
Или нет?
Питер задумался. Будет ему всё равно, что о нём скажут после его смерти, или нет? И решил, что, наверное, будет. Радоваться-то и гордиться будет уже не он. Вот если бы при жизни… а хотя, с некоторым удивлением понял Питер, нет. Не хотел он никакой славы — ни при жизни, ни тем более после. Он вообще не любил внимание к себе, а ведь если он прославится, его будут знать все, и всем наверняка от него будет что-нибудь нужно. Нет, слава — это, конечно, неплохо, но он предпочёл бы просто какое-нибудь наследство. Не обязательно грандиозное… можно даже не слишком большое. Такое… нормальное. Чтобы хватило на скромную жизнь. И не надо было бы выслушивать постоянный нудёж о том, что он уже взрослый и ему давно пора бы определиться… интересно, если бы он сегодня погиб, мать бы пожалела о том, что последним, что она ему сказала, было какой-то упрёк? Или нет?
С этими-то мыслями Питер и заснул — и проснулся от невероятно реалистичного кошмара, в котором в их дом на полном ходу врезался «Ночной Рыцарь», за рулём которого вместо старого Эрни сидел сам Тот-кого-нельзя называть. У него было длинное узкое лицо, совершенно белое, и длинные усы, острые и чёрные, а на груди красовалась Темная Метка, и у выползающей из черепа змеи было лицо Дамблдора. В тот момент, когда Тот-кого-нельзя-называть заглянул ему прямо в глаза, Питер заорал и проснулся. Некоторое время он сидел на кровати, вглядываясь в темноту и тяжело дыша, потом медленно лёг обратно и уставился в незанавешенное окно, в которое отсюда, с кровати, виднелся кусочек звёздного неба.
Умереть вообще так легко! Что угодно может случиться: вот так отправишься погулять к магглам, а тебя там собьёт автобус. Или самолёт упадёт — и тут даже никуда уходить не надо. Может быть, вот прямо сейчас, в эту самую секунду, какой-нибудь из них сломался и летит прямо на их маленький домик, и это — последние секунды его, Питера, жизни. Он настолько живо себе это представил, что даже заволновался, встал и, выглянув в окно, уставился в тёмное небо, где, конечно же, не было вовсе никакого самолёта.
Однако его это не успокоило. Всё равно что угодно могло произойти совершенно в любой момент! Даже в самое мирное время. А сейчас ещё и война была — и за ним, Питером, определённо охотились. За ними всеми охотились, но сейчас Питер совсем не был рад чувствовать себя частью Ордена Феникса. Если за ним придут, разве кто-то из его товарищей будет стоять рядом с ним? Да они просто не успеют узнать ни о чём! И прочтут о случившемся наутро в газетах — так же, как читает он обо всех других жертвах.
Зачем он вообще полез в этот Орден? Пошёл вслед за своими друзьями? Пошёл, да, ведь «Мы всегда должны быть вместе, правда, Пит? Ну мы же все вместе, нам ничего не страшно!» Да уж, легко Сириусу это говорить: он, похоже, вообще ничего никогда не боялся и даже не знал, что это такое. А ему страшно! Почему всем можно бояться, а он, Питер, должен быть храбрым? Чем он лучше?
Он пятился, не желая больше смотреть на происходящее. Люди все прибывали, через глухую пелену пробились вопли маггловских машин — полицейских и пожарных, — толпа забурлила, разомкнув ряды, и Питеру наконец удалось проскочить куда-то за дома, в чей-то двор, где никого, конечно же, не было, — но всё равно он постарался забиться в гущу деревьев, прежде чем аппарировать.
Мать встретила его каким-то недовольным вопросом, но сейчас Питер был ему даже рад: это было привычно и совершенно нормально, а нормальность была именно тем, в чём он сейчас отчаянно нуждался. Впрочем, от вопроса этого он отмахнулся и, закрывшись в своей комнате, уселся на кровать и бессмысленно уставился в окно.
Он ведь шёл там. Он. Там. Шёл. Если бы он немного замешкался с выходом из дома или где-нибудь по дороге засмотрелся на что-то, или чуть подольше проговорил с этим Фолксом, он бы тоже мог… И его бы даже не опознали, может быть. Магглы не опознали бы, это точно: мать платила за квартиру, у нее были какие-то документы, но у него, у Питера, не было, для магглов он не существовал. Он бы просто исчез — и никто бы не удивился, и все сочли бы его очередной жертвой Пожирателей Смерти. И Сириус с Джеймсом выпили бы, и Джеймс бы сказал что-нибудь значимое… а потом бы о нём забыли. Он стал бы просто «одной из многочисленных жертв этой ужасной войны»… «одной» или«очередной»? Питер просто застрял на этой мысли. Почему-то ему казалось очень важным найти ответ. «Одной» звучало солиднее, нежели просто«очередной». «Одной» — это всё-таки какая-то индивидуальность.
Боже, о чём он думает? Его сегодня могло вообще не стать, окончательно, насовсем, а его заботят какие-то дурацкие формулировки! Да какая разница, что о тебе напишут, когда самого тебя больше не будет? Вообще, совсем! Пусть хоть памятник поставят, тебе-то уже будет всё равно!
Или нет?
Питер задумался. Будет ему всё равно, что о нём скажут после его смерти, или нет? И решил, что, наверное, будет. Радоваться-то и гордиться будет уже не он. Вот если бы при жизни… а хотя, с некоторым удивлением понял Питер, нет. Не хотел он никакой славы — ни при жизни, ни тем более после. Он вообще не любил внимание к себе, а ведь если он прославится, его будут знать все, и всем наверняка от него будет что-нибудь нужно. Нет, слава — это, конечно, неплохо, но он предпочёл бы просто какое-нибудь наследство. Не обязательно грандиозное… можно даже не слишком большое. Такое… нормальное. Чтобы хватило на скромную жизнь. И не надо было бы выслушивать постоянный нудёж о том, что он уже взрослый и ему давно пора бы определиться… интересно, если бы он сегодня погиб, мать бы пожалела о том, что последним, что она ему сказала, было какой-то упрёк? Или нет?
С этими-то мыслями Питер и заснул — и проснулся от невероятно реалистичного кошмара, в котором в их дом на полном ходу врезался «Ночной Рыцарь», за рулём которого вместо старого Эрни сидел сам Тот-кого-нельзя называть. У него было длинное узкое лицо, совершенно белое, и длинные усы, острые и чёрные, а на груди красовалась Темная Метка, и у выползающей из черепа змеи было лицо Дамблдора. В тот момент, когда Тот-кого-нельзя-называть заглянул ему прямо в глаза, Питер заорал и проснулся. Некоторое время он сидел на кровати, вглядываясь в темноту и тяжело дыша, потом медленно лёг обратно и уставился в незанавешенное окно, в которое отсюда, с кровати, виднелся кусочек звёздного неба.
Умереть вообще так легко! Что угодно может случиться: вот так отправишься погулять к магглам, а тебя там собьёт автобус. Или самолёт упадёт — и тут даже никуда уходить не надо. Может быть, вот прямо сейчас, в эту самую секунду, какой-нибудь из них сломался и летит прямо на их маленький домик, и это — последние секунды его, Питера, жизни. Он настолько живо себе это представил, что даже заволновался, встал и, выглянув в окно, уставился в тёмное небо, где, конечно же, не было вовсе никакого самолёта.
Однако его это не успокоило. Всё равно что угодно могло произойти совершенно в любой момент! Даже в самое мирное время. А сейчас ещё и война была — и за ним, Питером, определённо охотились. За ними всеми охотились, но сейчас Питер совсем не был рад чувствовать себя частью Ордена Феникса. Если за ним придут, разве кто-то из его товарищей будет стоять рядом с ним? Да они просто не успеют узнать ни о чём! И прочтут о случившемся наутро в газетах — так же, как читает он обо всех других жертвах.
Зачем он вообще полез в этот Орден? Пошёл вслед за своими друзьями? Пошёл, да, ведь «Мы всегда должны быть вместе, правда, Пит? Ну мы же все вместе, нам ничего не страшно!» Да уж, легко Сириусу это говорить: он, похоже, вообще ничего никогда не боялся и даже не знал, что это такое. А ему страшно! Почему всем можно бояться, а он, Питер, должен быть храбрым? Чем он лучше?
Страница 3 из 45
