Фандом: Гарри Поттер, Мерлин. «Есть одна любовь, та, что здесь и сейчас, есть другая — та, что всегда» («Наутилус Помпилиус»).
Добавить в моё избранное
17 мин, 3 сек 6389
Вокруг шумит рынок, и обоим кажется, что только что вновь разорвалась ткань мироздания. Возможно, так оно и есть.
Этот день становится точкой отсчёта — теперь их двое. Время идёт быстро, будто нарочно торопится. Через десять лет после этой встречи Гвен второй раз за девять жизней идёт к алтарю — идёт навстречу тому, в кого влюбилась девчонкой много веков назад.
Артур так и не возвращается в их жизнь, но умирая, Мерлин произносит его имя в бреду.
Много лет спустя Гвен решит, что должна была догадаться уже тогда. В зале душно. Оркестр играет слишком громко. Половина актёров отвратительно безголоса. Она прикрывает глаза.
В прошлый раз она слушала эту оперу юной девушкой и вернулась домой в расстроенных чувствах. Тогда шёл 1784 год, и в Париже гремела премьера. Гретри купался в лучах славы. Она никогда не питала добрых чувств ни к самому автору, ни к его операм, но в тот раз всё было иначе. «Ричард Львиное Сердце» — единственная работа Гретри, от которой у неё замирало сердце. Какая ирония — её может довести до слёз комедия. Любопытно, что сказал бы на это один из тех новомодных врачей, что ставят диагнозы, беседуя с вами о книгах и погоде.
Прошло столько лет, целая жизнь, и так мало изменилось. Она снова во Франции, в Париже, снова слушает оперу вместе с мужем. Разве что вместо Ланселота (в прошлой жизни его звали Жаном — подумать только!) слева от неё пыхтит старик Луиджи. Луиджи пятьдесят, у него огромное состояние, лысина и страшная одышка. Он сидит в одной позе весь второй акт — если бы в прошлом акте он не оживился на партии Маргариты, она бы решила, что стала вдовой прямо во время спектакля. Что ж, это было бы увлекательно.
Мысли о Ланселоте — вязкие, горькие. Они встретились на балу, и он узнал её за мгновенье до того, как она разглядела в сероглазом гусаре знакомые черты.
«Ты ничуть не изменилась», — сказал он тогда.
Это было ложью. У неё были льняные локоны и личико фарфоровой куклы — самая ненавистная маска из всех, что она носила. Ланселот никогда не объяснял, что именно в ней увидел. Он всегда говорил, что «почувствовал». А потом он почувствовал, что его зовёт офицерский долг. Ланселот погиб на войне в чужой стране, следуя за императором, в которого искренне верил, преданный стране, которая была для него всем. Сообщение о его смерти было ещё горше, чем известие о гибели Артура. Она была с Артуром до самого конца, она знала, что в последний путь его проводит Мерлин — пожалуй, единственный, кто имел право на любовь Артура, кроме неё самой. Смерть Ланселота оборвала счастливейшие годы, что у неё были за много столетий, и с тех пор она ненавидит Францию, но продолжает рождаться француженкой. Самое ужасное, что она прекрасно понимает: меньше всего в этом виновата страна. Впрочем, страна виновата в её именах: нынешнее «Доминик» едва ли лучше предыдущего — «Николь». С ними она не чувствует себя собой, а это раздражает.
Доминик поигрывает веером — определённо, в этот раз она не будет плакать над оперой. Можно ли предположить, что она стареет, принимая во внимание, сколько жизней она прожила? Она всё ещё размышляет об этом, когда оркестр взрывается последним аккордом, а зал — аплодисментами.
— Поверить не могу. Он посмел прийти сюда, показаться на глаза приличным людям! Да ещё и со своим… — обличительная речь обрывается.
Доминик вопросительно изгибает бровь. Она и не подозревала, что Луиджи способен кого-то высмотреть в зале.
— Мельмот. Через две ложи от нас, — Луиджи багровеет. — Просто отвратительно. Можно подумать, никто не знает, кто он такой.
Доминик поворачивается и видит человека, слухи о котором не утихали много лет, а теперь всколыхнулись с новой силой. У него странный профиль, словно вылепленный рукой небрежного скульптора. Он так же изящен, как и в ту пору, когда казалось, что весь мир лежит у его ног, хотя красота покинула его, как покидает всех, кто пережил большие лишения. Себастьян Мельмот известен почти каждому в этом зале. Он не отворачивается, не склоняет голову перед пожирающими взглядами толпы. Он смотрит на мир глазами короля.
Мужчина рядом с ним что-то говорит ему на ухо, тонкие пальцы касаются запястья Мельмота. Плечи его напрягаются, а в следующую секунду он смотрит Доминик прямо в глаза.
Неумолимо давит корсет, холодеют руки.
Артур.
Артур.
Артур.
В 1899 году.
Слабая, безвольная, утратившая веру, забывшая о долге, упустившая… хватит!
Он известен, он все эти годы был на виду, он пережил триумф и позор, и тюремное заключение, и вот он на расстоянии взгляда.
— Луиджи, кто этот человек, рядом с Мельмотом?
— Росс, тоже из этих писателей. И я уверен, что совесть у него нечиста. Повсюду следует за Мельмотом, привёз его из Англии, водит по театрам. Говорят, будто он его близкий друг. Видел я, какие друзья у Мельмота. А уж если этот близкий!
Этот день становится точкой отсчёта — теперь их двое. Время идёт быстро, будто нарочно торопится. Через десять лет после этой встречи Гвен второй раз за девять жизней идёт к алтарю — идёт навстречу тому, в кого влюбилась девчонкой много веков назад.
Артур так и не возвращается в их жизнь, но умирая, Мерлин произносит его имя в бреду.
Много лет спустя Гвен решит, что должна была догадаться уже тогда. В зале душно. Оркестр играет слишком громко. Половина актёров отвратительно безголоса. Она прикрывает глаза.
В прошлый раз она слушала эту оперу юной девушкой и вернулась домой в расстроенных чувствах. Тогда шёл 1784 год, и в Париже гремела премьера. Гретри купался в лучах славы. Она никогда не питала добрых чувств ни к самому автору, ни к его операм, но в тот раз всё было иначе. «Ричард Львиное Сердце» — единственная работа Гретри, от которой у неё замирало сердце. Какая ирония — её может довести до слёз комедия. Любопытно, что сказал бы на это один из тех новомодных врачей, что ставят диагнозы, беседуя с вами о книгах и погоде.
Прошло столько лет, целая жизнь, и так мало изменилось. Она снова во Франции, в Париже, снова слушает оперу вместе с мужем. Разве что вместо Ланселота (в прошлой жизни его звали Жаном — подумать только!) слева от неё пыхтит старик Луиджи. Луиджи пятьдесят, у него огромное состояние, лысина и страшная одышка. Он сидит в одной позе весь второй акт — если бы в прошлом акте он не оживился на партии Маргариты, она бы решила, что стала вдовой прямо во время спектакля. Что ж, это было бы увлекательно.
Мысли о Ланселоте — вязкие, горькие. Они встретились на балу, и он узнал её за мгновенье до того, как она разглядела в сероглазом гусаре знакомые черты.
«Ты ничуть не изменилась», — сказал он тогда.
Это было ложью. У неё были льняные локоны и личико фарфоровой куклы — самая ненавистная маска из всех, что она носила. Ланселот никогда не объяснял, что именно в ней увидел. Он всегда говорил, что «почувствовал». А потом он почувствовал, что его зовёт офицерский долг. Ланселот погиб на войне в чужой стране, следуя за императором, в которого искренне верил, преданный стране, которая была для него всем. Сообщение о его смерти было ещё горше, чем известие о гибели Артура. Она была с Артуром до самого конца, она знала, что в последний путь его проводит Мерлин — пожалуй, единственный, кто имел право на любовь Артура, кроме неё самой. Смерть Ланселота оборвала счастливейшие годы, что у неё были за много столетий, и с тех пор она ненавидит Францию, но продолжает рождаться француженкой. Самое ужасное, что она прекрасно понимает: меньше всего в этом виновата страна. Впрочем, страна виновата в её именах: нынешнее «Доминик» едва ли лучше предыдущего — «Николь». С ними она не чувствует себя собой, а это раздражает.
Доминик поигрывает веером — определённо, в этот раз она не будет плакать над оперой. Можно ли предположить, что она стареет, принимая во внимание, сколько жизней она прожила? Она всё ещё размышляет об этом, когда оркестр взрывается последним аккордом, а зал — аплодисментами.
— Поверить не могу. Он посмел прийти сюда, показаться на глаза приличным людям! Да ещё и со своим… — обличительная речь обрывается.
Доминик вопросительно изгибает бровь. Она и не подозревала, что Луиджи способен кого-то высмотреть в зале.
— Мельмот. Через две ложи от нас, — Луиджи багровеет. — Просто отвратительно. Можно подумать, никто не знает, кто он такой.
Доминик поворачивается и видит человека, слухи о котором не утихали много лет, а теперь всколыхнулись с новой силой. У него странный профиль, словно вылепленный рукой небрежного скульптора. Он так же изящен, как и в ту пору, когда казалось, что весь мир лежит у его ног, хотя красота покинула его, как покидает всех, кто пережил большие лишения. Себастьян Мельмот известен почти каждому в этом зале. Он не отворачивается, не склоняет голову перед пожирающими взглядами толпы. Он смотрит на мир глазами короля.
Мужчина рядом с ним что-то говорит ему на ухо, тонкие пальцы касаются запястья Мельмота. Плечи его напрягаются, а в следующую секунду он смотрит Доминик прямо в глаза.
Неумолимо давит корсет, холодеют руки.
Артур.
Артур.
Артур.
В 1899 году.
Слабая, безвольная, утратившая веру, забывшая о долге, упустившая… хватит!
Он известен, он все эти годы был на виду, он пережил триумф и позор, и тюремное заключение, и вот он на расстоянии взгляда.
— Луиджи, кто этот человек, рядом с Мельмотом?
— Росс, тоже из этих писателей. И я уверен, что совесть у него нечиста. Повсюду следует за Мельмотом, привёз его из Англии, водит по театрам. Говорят, будто он его близкий друг. Видел я, какие друзья у Мельмота. А уж если этот близкий!
Страница 2 из 5
