Потерпевший кораблекрушение

Мне было двенадцать, когда наш корабль — каррака «Три святителя» — убегая от пиратов, вылетел на прибрежные скалы у Тихого Мыса.

То был первый раз, когда я вышел в море, и мне всё было внове: бескрайние синие просторы, где вода сливается с небом в зелени горизонта, вечный скрип досок и толстых канатов, крики матросов и зыбкость палубы под ногами. Может быть, поэтому я не сумел ни как следует испугаться тех пиратов, ни по-настоящему ужаснуться катастрофе: всё путешествие прошло для меня в той сумеречной зоне, которая есть у детей между миром настоящим и миром их игровых грёз.

Едва привыкнув к качке, я, кажется, позабыл, как возвращаться в каюту, и весь день бегал по палубе, воображая себя то открывателем новых земель, то смелым торговцем, везущим драгоценный груз диким племенам, то пиратом, метящим этот самый груз у торговца отнять. Благо, присматривать за мной было некому: авва Айнамаль следил только, чтобы я не пропускал молебнов, вечерних и утренних служб, остальное время оставляя меня делать, что вздумается.

«Дети играют, — говорил он, — и блаженны они, пока ещё могут играть».

Нянька, впрочем, у меня — единственного ребёнка на корабле — всё же была. Горе — или счастье — моё было в том, что Врия, дочка и первая помощница капитана, сама была немногим старше меня, хотя считала себя, конечно, ужасно взрослой. Так что она куда чаще помогала мне в моих играх, чем пыталась окоротить меня и заставить сидеть смирно. Удавалось ей это только когда она принималась учить меня разным морским словечкам и понятиям, которые, впрочем, я с тех пор ухитрился совершенно забыть.

Узнай об этом мой отец он, конечно, ужасно огорчился бы.

В его грёзах, несомненно, я проводил плавание в смиренных молитвах ко Господу и Матери Его, благочестивых беседах с аввой Айнамалем и — изредка — безвредных и мирных играх. Иначе зачем я вообще плыву на одном корабле с таким количеством духовных лиц? Не затем ли, чтобы они узнали и запомнили меня, и порекомендовали меня в хорошую обитель?

Отец был сборщиком налогов на городской службе, и мне кажется, его несмотря на это любили и уважали. Но его сестра, моя тётка Ригида, была хорепископом — а любой согласится, что хорепископ живёт куда лучше, и уважают его куда больше, чем сборщика налогов. Оттого отец твёрдо вознамерился сделать из меня монаха, что — в ту пору — было затеей довольно гиблой. Господа своего я, конечно, почитал, и не было случая, чтобы я пропустил хоть одну службу, но в остальном возня в уличной пыли и беготня за коньком была мне куда интереснее толстых книг с их мудрёной вязью.

Если на то пошло, то я сам хотел в ту пору стать караванщиком, почтовым колдуном или даже разведчиком новых земель. Так что морское путешествие в чужую страну я воспринял не как священную миссию — мы должны были отвезти антиминс в первое наше подворье в Семи Королевствах — а как чудесное приключение и первый шаг к исполнению своей собственной, а не отцовской, мечты — тем более, что авва Айнамаль был совершенно со мной согласен, что монаха из меня не выйдет.

«Монах — это тот, кто Господа любит превыше всего мира, Иссадор, — говорил он. — Не тот, кто надевает покров ради сытной еды и звонкой монеты».

Я уже договорился с Врией, что по возвращении домой она поможет мне сбежать и поможет пристроиться на корабле её старшей сестры Актеи. Конечно, настоящими моряками могут быть только наяды, но всегда есть куча мелких дел и незначимых поручений, которые можно доверить и человеку.

Но «Три святителя» вылетел на скалы, и последнее, что я помню — как обернувшаяся волной Врия вынесла меня на берег вместе с антиминсом.

На берегу, надо сказать, хватало всякой зелени. Были и растения вроде наших папирусов, и кустарник, и просто всякая водяная дрянь. Туда-то я и отполз — встать и идти у меня сил не было — и там скорчился, силясь стать как можно незаметнее. Я хорошо мог видеть, как пираты пристали к берегу на длинных лодках и хорошо слышал, как они между собой переговариваются; к несчастью своему, я не понимал ни слова, потому как говорил только на своём родном языке и ещё немного на языке нагов.

Мне казалось, если я вижу их так ясно, им тоже должно быть меня видно, и с минуты на минуту ждал ужасной смерти. Помню, я всё пытался вспомнить отходную, или хотя бы какую-нибудь молитву — но только повторял первые строки раз за разом по кругу. Все прочие слова путались и разбегались, словно были напуганы не меньше моего.

Но Господь уберёг и меня, и антиминс: на самом деле, как многие знают, из-за решётки всегда видно лучше, чем за решётку. К тому же, вечерело, и моя чёрная кожа и тёмная ряса были трудно различимы среди теней.

Пираты погрузились обратно в свои лодки и уплыли обратно в море, и так закончилось моё плавание и началось путешествие вглубь Семи Королевств.

С того дня я не слышал ни о Врие, ни о матери её, капитане Афрастее, ни об авве Айнамале, ни о прочих моих спутниках.