Потерпевший кораблекрушение

Скорее всего, судьба их была печальна: людей обратили в рабство, а прочих просто перебили. Всё, что у меня от них осталось — это имена, которые я включаю в своё повествование с просьбой помянуть, как живых или умерших, и испросить этим добрым созданиям милости Божьей на том или этом свете: [здесь следует список из пятидесяти пяти имён].

Стоило пиратам уплыть и скрыться за грядой скал, над которыми ещё возвышался остов нашей бедной карраки, как я заставил себя подняться на ноги и по мере сил быстро зашагал в направлении леса, близко подходившего к линии побережья. Мной, конечно, руководил страх; в более рассудительном состоянии я скорее пошёл бы к дороге и искал бы встречи с людьми. Но в тот вечер и ночь каждый встречный казался мне врагом, и я уходил всё глубже в чащу, пока силы не оставили меня и я не уснул на покрытом сосновыми иглами взгорье.

Здесь надо сказать, что леса Семи Королевств были мне не меньше внове, чем морские просторы. Родился я в области города Адон Хадашт, где песка было больше, чем травы, а камней — больше, чем деревьев. Дальше на юг, за рекой Анхур и за большой пустыней, я слышал, есть леса, но они совсем другие: деревья там с огромными листьями, вечно зелёные, оплетённые лианами с огромными пахучими цветами, а травы нет вовсе, потому что солнце не в силах пробиться к корням и напоить своим соком землю.

Но в ту ночь сил смотреть по сторонам у меня не было. Дивился белоствольным берёзам и бесконечно высоким соснам, похожим немного на наши кедры, я уже позже. Тогда я просто упал на мягкие иглы, вдохнул остро-горький ласковый запах смолы и заснул, стоило мне смежить веки.

Проснулся я от звуков музыки.

Была ещё ночь. Луна стояла высоко, и ей навстречу по всей поляне тянулись бледно-голубые, словно бы тоже светящиеся, цветы, среди которых сидели самые прекрасные создания, каких я только видел. Одни из них перебирали струны инструментов, похожих на наши псалтери или лиры; другие расчёсывали длинные, гладкие, серебристо блестящие волосы или вплетали в них цветы. Третьи неспешно и невесомо танцевали под музыку своих собратьев, и шаги их были так легки, что даже не приминали травы.

Заворожённый, я смотрел на них и не мог насмотреться, когда вдруг струны смолкли и танцоры замерли, и все собравшиеся уставились на меня.

Их главный — он сидел на пне в центре поляны, и на лбу у него была красивая корона — чуть склонил голову и улыбнулся, указывая на меня своим подданным. Я попытался подняться и поклониться ему, но вышло только неловко бухнуться на колени.

— Ваше Величество, — начал я, — да хранит Господь вас и ваше празднество, и да простит Он и вы то, что я по неразумию и незнанию помешал ему…

Но король чудесных созданий моих слов словно бы и не услышал, продолжая так же отстранённо и радушно улыбаться. Не знаю, почему, но в этот миг меня снова охватил страх — как тогда, когда пираты рыскали по берегу.

И не зря, ведь то были гомодриады, в просторечии называемые спиногрызами — создания дьявольские, питающиеся соками, содержащимися в человеческом хребте. Двое из них схватили меня и потащили к своему главарю, который, как видно, наметил меня себе в пиршество. Но в тот же миг один из музыкантов поднялся и бросился им наперерез, издавая резкие звуки, похожие на птичий крик.

Главарь коротким жестом велел ему умолкнуть, но тот не сдавался, продолжая спорить — как я потом узнал, он защищал меня во имя того, что я ещё ребенок, а дети священны для всех лесных созданий Семи Королевств. Но тогда я, конечно, этого не знал. Я видел только, что мне угрожает опасность, а этот музыкант меня от неё защищает, а потому подбежал к нему и схватил его за руку.

Не знаю, чем это бы закончилось — но, может быть, по молитве моей, — вокруг вдруг раздались совсем иные голоса — человеческие, хриплые и недобрые. Комья зажжённой пакли полетели на поляну, а за ними вслед — и быстрые стрелы.

Я всё ещё держал своего защитника за руку, и ещё в начале его спора с королём заприметил пещерку в корнях дерева. Туда я его и затянул, и заставил сидеть тихо, обнимая изо всех сил и не давая бежать к гибнущим собратьям.

Так я впервые видел смерть — не догадывался о ней, не чувствовал её, но видел своими глазами. И пусть это были только дьявольские создания, смотреть, как они силятся сбить с подола огонь или царапают ногтями грудь, в которую вонзилась стрела, быстро стало мне не под силу. Я уткнулся в своего защитника и плакал в него, шепча отходную, покуда сон снова не сморил меня.

Когда я проснулся, мой защитник ещё спал — свернувшись в комок по-звериному, подтянув колени к подбородку. В солнечном свете он был вовсе не так красив: бледно-зелёное, странное создание с тонкими руками и ногами, лысой башкой, на которой кроме глаз с длинными ресницами ничего не было — ни волос, ни лица. К стыду своему, я не нашёл ничего лучше, чем бросить его одного и пойти прочь.