Потерпевший кораблекрушение

Как бы уродлив и отвратителен он ни был, он вступился за меня и поднял голос против своего владыки, чтобы меня спасти, и кто бы ни были его сородичи, они погибли у него на глазах жуткой смертью. Самое малое, что я должен был сделать — дождаться его пробуждения и выказать ему своё сочувствие… но вместо этого я трусливо сбежал.

Как и следовало ожидать, от вчерашних цветов не осталось и следа — вся поляна была засыпана белыми хлопьями пепла, похожими на холодный птичий пух. Потом я узнал, что такой пепел остаётся от мёртвых гомодриад; тогда я только подумал, что он, должно быть, неплохо пристаёт к пяткам и подошвам — а потому мне легко будет найти следы вчерашних людей.

В конце концов, пусть я и был растерян от такого количества самых разных событий, свалившихся на меня в один короткий день, у меня на груди всё ещё лежал свёрнутый антиминс, и я хорошо помнил, куда мы направлялись до той судьбоносной стычки с пиратами: в город Оппидий.

Там, насколько я знал, располагалось наше посольство — хотя что это значило, я тогда представлял довольно смутно и искренне считал, что «наше» — значит,«нашего города». В голове у меня плохо укладывалось, что Адон Хадашт, Маим Хадашт и ещё десяток городов с прилегающими областями могут как-то складываться в какое-то единое целое. Они же воюют постоянно!

Как бы то ни было, я твёрдо знал, куда мне надо — в Оппидий — и твёрдо намеревался туда добраться. Меня даже не смущало, что я ни слова не понимаю в местном наречии: достаточно повторять «Оппидий, Оппидий», думал я, и мне кто-нибудь, да догадается указать дорогу.

К селению — тому самому, где я теперь живу со своей семьёй и с другом своим Агапитом — я вышел, должно быть, часам к двум пополудни.

И занятно подумать, как меняется с годами восприятие окружающего мира. Теперь если кто меня спросит, я скажу, что Тихий Мыс — село большое, многолюдное, красивое, небедное и очень даже не тихое. Но в ту пору я видел его глазами ребёнка из Адон Хадашта, города великого и славного, где надо ехать три дня, чтобы добраться от южных до северных ворот.

Деревянные дома, едва поднимающиеся над землёй, серые от дождей и лет тёсовые крыши, горшки и кувшины на жердях неровных плетней… всё это было столь далеко от белого и жёлтого камня, от домов, где наг мог подняться на кончик хвоста и всё ещё не достать головой до потолка, от тёмно-красных мостовых и золотистых набережных, что слёзы навернулись на глаза.

Но я вспомнил, как авва Айнамаль сказал мне: «Мы так часто принимаем привычное за прекрасное, что нам надо молиться, молиться каждый день, чтоб господь снял эти шоры с наших глаз. Ведь иначе нам не увидеть красы его творения, Иссадор!». И я решил постараться и увидеть красоту в этом непривычном и неприятном на вид селении, и уже почти увидел — например, как серое небо и серые капли росы сочетаются с серыми крышами — когда меня заметила сгорбленная старуха, сидевшая на низкой скамье у ворот своего двора.

Она закричала на местном наречии, созывая народ, и я радостно заулыбался и замахал ей руками. Она закричала ещё громче, указывая на меня клюкой. Я побежал ей навстречу. Она поспешила прочь по улице, ловко огибая лужи. Я последовал за ней. Она выскочила на небольшую площадь напротив единственного в селении каменного дома, а следом и я.

Там уже было довольно народу; мужчины и женщины, недовольные и сердитые, толпились и шумели, быстро переговариваясь о чём-то.

— Оппидий! — радостно прокричал я. — Оппидий! Оппидий! — и поколотил ладонью в грудь.

Как на местном языке будет «дорога» я был не уверен, зато выскреб из глубин памяти слово«как», и его тоже несколько раз повторил.

Они забормотали снова — явственно, совещаясь. Сердце моё наконец успокоилось… и в этот миг в меня полетел первый камень. На нём угольком был нарисован крест, и он пребольно ударил меня в бедро, заставив вскрикнуть. В ответ толпа испустила вопль торжества и забросала меня ещё камнями, крашеными яйцами и, кажется, свечами.

Пожалуй, я не могу их даже осудить: если бы я жил в глухом селе по соседству с гомодриадами, и вдруг навстречу мне вышел бы человек с кожей, белой, как молоко… нет, за дьявола я его может и не принял бы, но испугался бы крепко.

К счастью, хоть синяков на мне расцвело, как роз в садах Джанната, испаряться серным дымом и проваливаться сквозь землю я не спешил, так что добрые люди решили задержать меня до выяснения всех обстоятельств. Уж не знаю, чем свята была верёвка, которой меня связали — но меня ею опутали, как окорок, и засунули в баню — которую, признаться, я принял тогда за тюрьму. Судите сами: крохотный домишко с толстыми стенами, деревянными нарами, без окон и душный до невероятия.

Так я и лежал, морщась от того, как верёвка врезалась в свежие синяки и радуясь, что антиминс у меня всё-таки не отняли, когда — совершенно внезапно и в общем-то чудом Божьим — из единственного отверстия, расположенного под потолком, на пол спрыгнула угловатая фигура моего давешнего защитника.