Потерпевший кораблекрушение

Он выпрямился и подошёл ко мне — легко, невесомо ступая по доскам, полугнилым и скрипучим хуже корабельной палубы. Краше он, конечно, не стал: та же бледно-зелёная кожа, жутковатое безликое лицо, огромные жёлтые зенки, уши острые и длинные, как у собаки. Но он пришёл помочь мне, и меньшее, что я мог сделать — это приветливо ему улыбнуться.

В ответ он сердито… курлыкнул — я не знаю, как иначе назвать звуки, которые он издавал, — и длинными острыми когтями споро перерезал верёвку. Подумав и попросив Божью Матерь усмирить моё отвращение, я крепко обнял его, как если бы он был моим долгожданным другом или дорогим родственником.

И тот засмеялся в ответ.

Мы сидели рядом на деревянной лавке и я шёпотом пытался объяснить ему то же самое, что и жителям деревни: «Оппидий, как?». Он, если и понимал, то ничем не мог помочь и только отрицательно качал головой.

Я достал антиминс из-за пазухи, развернул, показал ему. Наполовину, надо сказать, ожидая, что близость святыни повредит моему странному товарищу — и наполовину надеясь, что нет и что с этим существом, значит, можно будет дружить.

Он глуховато курлыкнул, дёрнув горлом, и осторожно, самыми кончиками когтей, коснулся ткани. Потом прикрыл глаза и начал раскачиваться туда-сюда, нежно воркуя. Я улыбнулся: да, антиминс был очень, очень славный. Вышивала его сестра настоятеля подворья и её ученицы — а они были настоящие девы-бабочки!

«Покажи мне путь, и я доверю тебе эту вещь», — хотелось мне сказать, но я знал, что он не поймёт. Поэтому я протянул ему ткань и повторил: «Оппидий?». Он распахнул глаза и пристально на меня посмотрел, потом взял мою руку за запястье и засунул мне же за пазуху.

Вскочил, описал несколько быстрых кругов по бане. Потом нашёл наконец уголёк и протянул его мне.

Разумеется, особо ничего впечатляющего мы достичь не смогли. Я нарисовал двух человечков и пунктирную стрелочку в сторону условного города, в который потыкал и сказал: «Оппидий!». Он нарисовал какой-то квадрат, внутри которого пересекалось несколько таких пунктирных стрелок, утыкающихся в косые крестики, постучал по нему когтём и требовательно курлыкнул.

Я не менее четверти часа созерцал его художество, пока понял: мой товарищ хочет, чтобы мы добыли карту. Когда я изо всех сил изобразил на лице сомнение — ведь толку нам будет с той карты, если мы не знали местности, а там всё больше буквами обозначено — он остатками уголька выписал цепочку красивых узоров, в которых по некотором размышлении я решил опознать местный алфавит.

Он даже был похож на наш. Просто очень отдалённо. Но пару букв угадать было можно.

Спасся я из бани через то же отверстие в потолке — товарищ мой помог мне туда забраться. И надо сказать, когда через двадцать лет я вернулся во главе бригады строителей, закладывать ныне столь известный храм Трёх Святителей, местные жители ещё рассказывали, как поймали они чёрта, заперли в бане, а он сам собою исчез. И прибавляли, что оно и понятно, ведь баня — самое чёртово место, глупее было бы только на конюшне запереть.

В тот раз, конечно, моя чёрная кожа им уже не помешала. Наверное, от неё отвлекли внимание строительная бригада, дорогая епитрахиль и верительная грамота от местного графа.

Но то через двадцать лет. А тогда нам с моим другом совершенно необходимо было добыть карту. А до того — поскольку карту проще всего было добыть на большой дороге — соорудить себе маскировку, ведь что его жутковатая внешность, что моя чёрная кожа навлекли бы на нас немало бед.

Идея маскировки принадлежала, конечно, ему — я вообще был тогда несколько слишком растерян и недостаточно деятелен. А вот мой товарищ, пробравшись дворами, украл несколько мешков для хранения овощей, из которых — каюсь — мы соорудили себе подобия ряс с капюшоном, и я довольно долго учил его правильно креститься, решив, что даже в диких Семи Королевствах должны быть странствующие монахи-молчальники.

И, милостью Божьей, а точнее, по снисхождению Его к нам и нашим грехам, всё отлично сработало. Если встречные на большой дороге люди были не похожи на тех, кто мог бы владеть картой, мы молча крестились, крестили их и шли дальше, провожаемые чем-то, сказанным с сочувственно-презрительной интонацией.

Что до тех, у кого карта могла и быть… такой единственный встретился нам на пятый день пути и он ехал в экипаже. Пешком люди с картами категорически не желали ходить, что и разумно: если есть деньги заказать карту, найдутся и на то, чтобы купить или хоть нанять себе повозку.

В Адон Хадаште люди, владевшие картами и атласами, тоже предпочитали передвигаться на верблюдах, а не на своих двоих.

И всё же, однажды — когда мы оба уже почти отчаялись — нам повезло.

То был, как я теперь понимаю, студент. И с собой он волок целую сумку карт, книг и свитков.