Потерпевший кораблекрушение

Я не был уверен, что среди них найдётся нужная; но я слишком боялся заговорить с ним напрямую и потому опрометчиво позволил себе и своему товарищу устроить целый сложный коварный план.

Согласно нему, ночью друг мой спиногрыз должен заманить студента в укромное место своей волшебной музыкой и красотой и там занять его столько времени, сколько нужно, чтобы я забрал карту из сумки. Ну, или точнее, я так понял этот план, изложенный картинками на песке.

Понял — и, ведомый страхом, согласился.

И вот, я уже подобрался к брошенной на обочине сумке, когда услышал громкий человеческий крик и осознал, насколько неверно я истолковал те картинки. Мой товарищ, мой спутник и защитник, был добр ко мне — и я позволил себе забыть, что он из племени чудовищ, которые делают с людьми нечто ужасное.

Судорожно шепча молитву и волоча на себе отвратительно тяжелую сумку — сойдёт за оружие, решил я — я рванулся в темноту и вскоре увидел призрачных свет цветов, которые спиногрызы растят себе на потеху и чтобы заворожить жертв.

По цветам, нещадно их приминая, спиной вперёд полз в сторону дороги студент. Кричать он уже не мог, только слабо хрипел. А напротив него, лицом уткнувшись в колени, сидел мой товарищ-людоед — и плакал, жалобно, как утка или выпь.

Что я мог сделать? Я подбежал к нему и обнял, утешая, за плечи. Ведь как бы то и что бы то ни было, он был моим товарищем и что бы он ни сделал, это было ради меня. Он поднял на меня глаза и — странно, невероятно, непонятно — счастливо улыбнулся. Протянул ладонь, коснувшись моей груди. Улыбнулся снова и продолжил плакать.

Студент хрипло ругался — что бы ни значили его слова на самом деле, таким тоном можно только браниться.

Я гладил своего друга по его ненастоящим волосам, и удивлялся тому, какими настоящими они кажутся.

Всё это было странно, нелепо, но очень правильно. Я прямо чувствовал, что молитвы мои — или наши — были не зря, что какая бы непонятная вещь тут ни свершилась, она была к лучшему для всех нас.

«По крайней мере, — подумал я, — я больше никогда не стану красть». И я действительно с тех пор не брал без разрешения даже горсть жареных семян, даже деревянную ложку.

Опять же, потом мы выяснили, что мой друг Агапит — да, да, это и его история тоже — просто не смог съесть того студента. Не физически, но душою не смог: что-то внутри него воспротивилось этому, что-то, что побудило его прийти за мной и выручить меня из плена, а потом терпеливо странствовать со мной по большим дорогам.

Что-то живое. Божественное, если угодно.

А тогда я, окрылённый правильностью момента, чувствуя всю божью благодать на своей стороне, вопросил у студента:

— Оппидий? Как?

И получил несколько неловкий и искажённый чудовищным акцентом, но совершенно понятный мне ответ:

— Так ты не нежить, а просто черномазый!

И как бы обидно мне ни было слышать эту кличку (которую я смягчаю ради приличия и ради спокойствия души моих читателей), в тот миг я испытал самое полное и абсолютное счастье в моей жизни.

Что бы ни случилось потом, как бы ни испытывала меня и моего друга Агапита судьба — о чём я подробно поведаю в дальнейшем — в тот миг я ощутил, что некая великая глава моей жизни, великая фаза моих испытаний, благополучно завершена.

Дорога в Оппидий была наконец открыта.