Фандом: Гарри Поттер. Для тех, у кого уже это было — чтобы вспомнили; для тех, кто этого ждёт — с доброй надеждой; для тех, кому оно вроде и не надо — чтобы задумались.
Добавить в моё избранное
26 мин, 7 сек 6017
Сядь, дай я водой холодной смочу.
Рон непонимающе, нехотя попытался понять, про что толкует Гарри.
— Я плечо тебе сжал? Прости, я не хотел.
— Я не про плечо. Твоя рука. Ты кофе пролил, ожог будет, дай я водой смочу.
Гарри намочил полотенце и обернул кисть Рона. Рон не чувствовал боли. Боль на сердце и тревога почище каких-то там ожогов. Волдыри? Да Мерлин с ними! Гермиона… Боже, мамочка, помоги ей.
Прибежала Джинни, распорядившись вскипятить воду, схватила чистые полотенца и унеслась, сообщив, что у Гермионы отошли воды.
Рон не мог сказать, сколько прошло времени. Время остановилось. Он не знал, минуты текли или часы. Вокруг что-то происходило, кто-то что-то ему говорил, но он ничего не понимал. В какой-то момент он увидел, что на руках у него сидит Джеймс. Рон как бы очнулся, посмотрел на племянника и понял, что предательские слёзы никак не желают загоняться обратно. Джинни, все утро сердившаяся на брата, подхватила сынишку, передала его Гарри и вдруг тепло прижала к себе голову Рона. Как мама. Рон обнял Джинни за спину и разрыдался. Постыдно, как маленький мальчик. Гарри тактично ушёл с Джеймсом, поднявшись наверх к Алу. Джинни поцеловала Рона в макушку и произнесла:
— У дементоров боли, у Рони всё заживи. Рон, ну чего ты? Гермиона у нас сильная девочка, все будет хорошо.
Да, они часто язвили по отношению друг к другу, Рон слышал от сестры слово «придурок» чаще чем«доброе утро», но они по-настоящему любили, по-Уизлевски, стесняясь иногда слов, но готовые друг за друга перегрызть глотку любому обидчику.
— Спасибо, Джин. Я что-то совсем расклеился.
— Ничего, братишка, там же мама с ней, а уж она-то по этой части специалист… семикратный.
Рон посмотрел на Джинни, поймав в её взгляде нежных бесят, и расхохотался. Они смеялись до слез, сменив нервное напряжение нервным же смехом. Прибежал Гарри, покрутил пальцем у виска, убежал.
— Рон, достань-ка свечей из того ящика, пока ты немного вменяемый.
— Свечей? Зачем тебе днём свечи?
— Боже, ты хоть знаешь сколько времени? Уже шесть вечера, скоро стемнеет, к твоему сведению.
Рон, как в первый раз, огляделся. Точно! За окном весенние сумерки уже вступали в свои права. Сколько же часов прошло? Это не нормально, что-то не так, наверное.
— Джинни, почему так долго? Гермиона… она… она не умрёт?
— Помёт докси тебе на язык! Что ты болтаешь? Я была только что у них, там всё по плану, уже немного осталось.
В подтверждение слов Джинни сверху раздался приглушённый вопль Гермионы. Даже стены не могли скрыть крика боли, несколько часов уже терзающей Гермиону.
Всё было не совсем хорошо. Она понимала это, хотя Молли браво уверяла, что всё в порядке и решительно не о чем беспокоиться. Ребёнок, который никак не желал перестать мучить её, обещал родиться крупным. Молли учила Гермиону дышать, обтирала её полотенцем, болтала без умолку, пытаясь отвлечь, а Гермиона чувствовала, что силы её просто на исходе. Она не сможет. Она никогда не разродится, это никогда не прекратится. Господи, сделай так, чтобы всё побыстрее закончилось. В жизни больше не буду беременеть, хватит с меня… боже, как же больно-то.
— А-а-а! — Гермиона, как ни старалась, не могла больше сдерживаться.
— Кричи, кричи, моя хорошая!
Гермиона судорожно вцепилась в руку Молли. Новые схватки были на порядок сильнее. Казалось, всё нутро сейчас просто разорвётся. Боль была уже не периодической — постоянной. Новые волны накатывали, не дав отдышаться от старых, Гермиона не понимала, как это можно терпеть, но каким-то образом всё же терпела и находилась в сознании, хотя снадобье Молли и сделало это самое сознание слегка размытым.
Иногда Гермиона проваливалась в забытьё. Один раз она ясно увидела себя на берегу моря. Они с Роном шли, держась за руки, шлёпая по ласковой прибрежной косе. В рыжей шевелюре Рона резвились блики солнца, а лицо приятно холодили прохладные брызги моря. Гермиона открыла глаза. Заходящее солнце играло в рыжей копне озабоченной Молли, весь день проведшей около жены сына — она как раз обтирала губкой лицо измученной роженицы. Сил совсем уже не осталось, Молли не отпускала Гермиону ни на минутку.
Гермиона снова погрузилась в сладостное забытьё…
Она шла по коридору, не замечая, куда именно идёт. Всю ночь проплакала, промочив ни в чём неповинную подушку насквозь. Утром пришлось собирать себя в кучу, но даже нехитрые манипуляции с палочкой у зеркала не могли убрать красноту глаз. На полном автопилоте привела в более-менее приличный вид свои непокорные волосы, с досады выдрав изрядный клок. Ладно, сойдёт. Можно подумать, что у неё лёгкий насморк. Вон нос распух, глаза красные. Насморк летом, ну да. А, ещё лицо зеленоватого оттенка — утром опять вырвало.
Она с тоской вспомнила вчерашнюю ссору.
Рон непонимающе, нехотя попытался понять, про что толкует Гарри.
— Я плечо тебе сжал? Прости, я не хотел.
— Я не про плечо. Твоя рука. Ты кофе пролил, ожог будет, дай я водой смочу.
Гарри намочил полотенце и обернул кисть Рона. Рон не чувствовал боли. Боль на сердце и тревога почище каких-то там ожогов. Волдыри? Да Мерлин с ними! Гермиона… Боже, мамочка, помоги ей.
Прибежала Джинни, распорядившись вскипятить воду, схватила чистые полотенца и унеслась, сообщив, что у Гермионы отошли воды.
Рон не мог сказать, сколько прошло времени. Время остановилось. Он не знал, минуты текли или часы. Вокруг что-то происходило, кто-то что-то ему говорил, но он ничего не понимал. В какой-то момент он увидел, что на руках у него сидит Джеймс. Рон как бы очнулся, посмотрел на племянника и понял, что предательские слёзы никак не желают загоняться обратно. Джинни, все утро сердившаяся на брата, подхватила сынишку, передала его Гарри и вдруг тепло прижала к себе голову Рона. Как мама. Рон обнял Джинни за спину и разрыдался. Постыдно, как маленький мальчик. Гарри тактично ушёл с Джеймсом, поднявшись наверх к Алу. Джинни поцеловала Рона в макушку и произнесла:
— У дементоров боли, у Рони всё заживи. Рон, ну чего ты? Гермиона у нас сильная девочка, все будет хорошо.
Да, они часто язвили по отношению друг к другу, Рон слышал от сестры слово «придурок» чаще чем«доброе утро», но они по-настоящему любили, по-Уизлевски, стесняясь иногда слов, но готовые друг за друга перегрызть глотку любому обидчику.
— Спасибо, Джин. Я что-то совсем расклеился.
— Ничего, братишка, там же мама с ней, а уж она-то по этой части специалист… семикратный.
Рон посмотрел на Джинни, поймав в её взгляде нежных бесят, и расхохотался. Они смеялись до слез, сменив нервное напряжение нервным же смехом. Прибежал Гарри, покрутил пальцем у виска, убежал.
— Рон, достань-ка свечей из того ящика, пока ты немного вменяемый.
— Свечей? Зачем тебе днём свечи?
— Боже, ты хоть знаешь сколько времени? Уже шесть вечера, скоро стемнеет, к твоему сведению.
Рон, как в первый раз, огляделся. Точно! За окном весенние сумерки уже вступали в свои права. Сколько же часов прошло? Это не нормально, что-то не так, наверное.
— Джинни, почему так долго? Гермиона… она… она не умрёт?
— Помёт докси тебе на язык! Что ты болтаешь? Я была только что у них, там всё по плану, уже немного осталось.
В подтверждение слов Джинни сверху раздался приглушённый вопль Гермионы. Даже стены не могли скрыть крика боли, несколько часов уже терзающей Гермиону.
Всё было не совсем хорошо. Она понимала это, хотя Молли браво уверяла, что всё в порядке и решительно не о чем беспокоиться. Ребёнок, который никак не желал перестать мучить её, обещал родиться крупным. Молли учила Гермиону дышать, обтирала её полотенцем, болтала без умолку, пытаясь отвлечь, а Гермиона чувствовала, что силы её просто на исходе. Она не сможет. Она никогда не разродится, это никогда не прекратится. Господи, сделай так, чтобы всё побыстрее закончилось. В жизни больше не буду беременеть, хватит с меня… боже, как же больно-то.
— А-а-а! — Гермиона, как ни старалась, не могла больше сдерживаться.
— Кричи, кричи, моя хорошая!
Гермиона судорожно вцепилась в руку Молли. Новые схватки были на порядок сильнее. Казалось, всё нутро сейчас просто разорвётся. Боль была уже не периодической — постоянной. Новые волны накатывали, не дав отдышаться от старых, Гермиона не понимала, как это можно терпеть, но каким-то образом всё же терпела и находилась в сознании, хотя снадобье Молли и сделало это самое сознание слегка размытым.
Иногда Гермиона проваливалась в забытьё. Один раз она ясно увидела себя на берегу моря. Они с Роном шли, держась за руки, шлёпая по ласковой прибрежной косе. В рыжей шевелюре Рона резвились блики солнца, а лицо приятно холодили прохладные брызги моря. Гермиона открыла глаза. Заходящее солнце играло в рыжей копне озабоченной Молли, весь день проведшей около жены сына — она как раз обтирала губкой лицо измученной роженицы. Сил совсем уже не осталось, Молли не отпускала Гермиону ни на минутку.
Гермиона снова погрузилась в сладостное забытьё…
Она шла по коридору, не замечая, куда именно идёт. Всю ночь проплакала, промочив ни в чём неповинную подушку насквозь. Утром пришлось собирать себя в кучу, но даже нехитрые манипуляции с палочкой у зеркала не могли убрать красноту глаз. На полном автопилоте привела в более-менее приличный вид свои непокорные волосы, с досады выдрав изрядный клок. Ладно, сойдёт. Можно подумать, что у неё лёгкий насморк. Вон нос распух, глаза красные. Насморк летом, ну да. А, ещё лицо зеленоватого оттенка — утром опять вырвало.
Она с тоской вспомнила вчерашнюю ссору.
Страница 3 из 8
