Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15272
Таким…
— Самым лучшим. — Джек, наверное, умеет читать его мысли. — Я люблю тебя всю свою жизнь. Всегда, с тех пор, как я научился понимать, что со мной происходит, я знал, что ты где-то есть, нужно только дождаться. И твоя внешность — примерно последнее, что меня интересовало, Гейб. Я даже никогда не думал о том, как ты выглядишь, все равно же не угадаю, да и это было неважно.
Гейб завороженно моргает, даже не пробуя осознать, как это, жить и знать, что где-то есть кто-то для тебя. Нет, он сам тоже знал, что Джек существует, но не ждал его и уж тем более не любил. И представлял, да, эдаким набором всех возможных альфаклише, накачанного, загорелого дебила, вечно мечтающего пожрать и потрахаться, работающего на какой-нибудь безденежной работе и требующего ухода за собой, как за королем.
— То, что ты красивый, — это приятный бонус, не более. Как и то, что ты большой, так что я могу обнять тебя и не бояться, что случайно причиню тебе боль. И то, что тебе двадцать семь, а не шестьдесят. Последнее было бы обидно, у нас осталось бы слишком мало времени, которое мы могли бы провести вместе. Но в действительности все это неважно, мое отношение к тебе не изменилось бы, если бы ты маленьким седым старичком. Поведение — да, потому что с кем-то худеньким и хрупким сложно делать то, что мне хочется сделать с тобой. Но не отношение. Я в любом случае любил бы тебя, заботился бы о тебе, защищал и был готов на все, чтобы ты был счастлив.
Звучит это жутко — сладко… — и странно. И такая зависимость от кого-то — это тоже жутко.
И странное ощущение собственной почти безграничной власти. Джек и в самом деле уйдет, если Гейб захочет.
Гейб не хочет, чтобы он уходил, но все равно говорит осторожно:
— Я не могу сказать о себе то же самое. Я никогда тебя не любил и не ждал, и тем более не мечтал сделать тебя счастливым.
— Я догадался. После того, как ты от меня сбежал, ну и потом тоже было вполне очевидно. Но это неважно. Пока ты жив и здоров, мне неважно абсолютно все.
— То есть если я захочу, чтобы ты ушел?
Джек кивает:
— Я уйду. Если ты на самом деле этого захочешь. Буду смотреть, как ты живешь с кем-то другим и трахаешься ним или с ней. Легко не будет, как и приятно. Но если это тебе нужно, то я готов.
Жуть. Полная и абсолютная жуть. Гейб не имеет ни малейшего желания оказаться на его месте, и даже представлять себе, что Джек, по идее, должен чувствовать, не желает. Потому что вот это страшно. Именно это, а не возможное запирание на кухне в компании пятнадцати детей.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — отвечает Гейб и обнимает его покрепче. — И чтобы умирал, тоже не хочу. Просто…
Он пожимает плечами, почти беспомощно, потому что совсем не уверен в том, что Джеку стоит знать о том, чего Гейб так боялся. Чтобы случайно не подать идею. Или все же стоит, чтобы он как раз даже случайно не натворил чего-нибудь, от чего Гейбу придется либо бежать, либо драться с ним?
И думать толком не получается, потому что Джек опять решает, что настало время целоваться, и делает это как-то так, что Гейб умудряется мгновенно обо всем забыть.
Схлынувшее было возбуждение возвращается, только немного другим. Ровное, медленно растекающееся по венам прирученным пламенем, и от него не хочется мгновенно содрать с себя одежду, развернуться к Джеку спиной и наклониться, а наоборот, хочется подождать, потянуть время, продляя удовольствие, и помечтать о том, что будет, когда они наконец-то доберутся до отеля.
— Зря т-ты ему это рссказал, брат, — очень тяжело вздыхает кто-то рядом. Гейб как-то ухитрился забыть, что они тут не одни и вокруг толпа народу, что люди смотрят, и вообще, заниматься тем, чем они занимаются, лучше там, где никого нет. Наверное, именно поэтому он крупно и тяжело вздрагивает, да еще и пугается чужого голоса. И вроде бы ничего такого не случилось, но Джек разворачивается, прикрывая его собой, и меняется.
От мягкого, ласкового плюшевого мишки, пару секунд назад целовавшего Гейба, как святыню, не остается вообще ничего. Вместо него перед Гейбом сейчас стоит кто-то очень опасный, злой, напряженный, готовый порвать любого при малейших признаках угрозы.
Угрозы, кстати, нет, потому что молодой, помятый и до невменяемого состояния пьяный мужик, который с ними заговорил, никак не тянет даже не подобие опасности. Его достаточно ткнуть пальцем в лоб, чтобы он свалился и больше не встал.
С чего Джек так, м-м-м, возбудился?
Гейб присматривается, принюхивается, вспоминает обращение «брат» и понимает, что перед ними, скорее всего, альфа. Своих омег от чужих альф принято защищать? Или это просто какие-то брачные альфьи ритуалы — нарычать на всех вокруг, а то чего их тут носит?
— Эй, омежка! — Мужик не только пьяный, но и крайне тупой. Все остальные вон тихо разбежались, еще пока Джек разворачивался, а этот продолжает сидеть и хлопать мутными глазами.
— Самым лучшим. — Джек, наверное, умеет читать его мысли. — Я люблю тебя всю свою жизнь. Всегда, с тех пор, как я научился понимать, что со мной происходит, я знал, что ты где-то есть, нужно только дождаться. И твоя внешность — примерно последнее, что меня интересовало, Гейб. Я даже никогда не думал о том, как ты выглядишь, все равно же не угадаю, да и это было неважно.
Гейб завороженно моргает, даже не пробуя осознать, как это, жить и знать, что где-то есть кто-то для тебя. Нет, он сам тоже знал, что Джек существует, но не ждал его и уж тем более не любил. И представлял, да, эдаким набором всех возможных альфаклише, накачанного, загорелого дебила, вечно мечтающего пожрать и потрахаться, работающего на какой-нибудь безденежной работе и требующего ухода за собой, как за королем.
— То, что ты красивый, — это приятный бонус, не более. Как и то, что ты большой, так что я могу обнять тебя и не бояться, что случайно причиню тебе боль. И то, что тебе двадцать семь, а не шестьдесят. Последнее было бы обидно, у нас осталось бы слишком мало времени, которое мы могли бы провести вместе. Но в действительности все это неважно, мое отношение к тебе не изменилось бы, если бы ты маленьким седым старичком. Поведение — да, потому что с кем-то худеньким и хрупким сложно делать то, что мне хочется сделать с тобой. Но не отношение. Я в любом случае любил бы тебя, заботился бы о тебе, защищал и был готов на все, чтобы ты был счастлив.
Звучит это жутко — сладко… — и странно. И такая зависимость от кого-то — это тоже жутко.
И странное ощущение собственной почти безграничной власти. Джек и в самом деле уйдет, если Гейб захочет.
Гейб не хочет, чтобы он уходил, но все равно говорит осторожно:
— Я не могу сказать о себе то же самое. Я никогда тебя не любил и не ждал, и тем более не мечтал сделать тебя счастливым.
— Я догадался. После того, как ты от меня сбежал, ну и потом тоже было вполне очевидно. Но это неважно. Пока ты жив и здоров, мне неважно абсолютно все.
— То есть если я захочу, чтобы ты ушел?
Джек кивает:
— Я уйду. Если ты на самом деле этого захочешь. Буду смотреть, как ты живешь с кем-то другим и трахаешься ним или с ней. Легко не будет, как и приятно. Но если это тебе нужно, то я готов.
Жуть. Полная и абсолютная жуть. Гейб не имеет ни малейшего желания оказаться на его месте, и даже представлять себе, что Джек, по идее, должен чувствовать, не желает. Потому что вот это страшно. Именно это, а не возможное запирание на кухне в компании пятнадцати детей.
— Я не хочу, чтобы ты уходил, — отвечает Гейб и обнимает его покрепче. — И чтобы умирал, тоже не хочу. Просто…
Он пожимает плечами, почти беспомощно, потому что совсем не уверен в том, что Джеку стоит знать о том, чего Гейб так боялся. Чтобы случайно не подать идею. Или все же стоит, чтобы он как раз даже случайно не натворил чего-нибудь, от чего Гейбу придется либо бежать, либо драться с ним?
И думать толком не получается, потому что Джек опять решает, что настало время целоваться, и делает это как-то так, что Гейб умудряется мгновенно обо всем забыть.
Схлынувшее было возбуждение возвращается, только немного другим. Ровное, медленно растекающееся по венам прирученным пламенем, и от него не хочется мгновенно содрать с себя одежду, развернуться к Джеку спиной и наклониться, а наоборот, хочется подождать, потянуть время, продляя удовольствие, и помечтать о том, что будет, когда они наконец-то доберутся до отеля.
— Зря т-ты ему это рссказал, брат, — очень тяжело вздыхает кто-то рядом. Гейб как-то ухитрился забыть, что они тут не одни и вокруг толпа народу, что люди смотрят, и вообще, заниматься тем, чем они занимаются, лучше там, где никого нет. Наверное, именно поэтому он крупно и тяжело вздрагивает, да еще и пугается чужого голоса. И вроде бы ничего такого не случилось, но Джек разворачивается, прикрывая его собой, и меняется.
От мягкого, ласкового плюшевого мишки, пару секунд назад целовавшего Гейба, как святыню, не остается вообще ничего. Вместо него перед Гейбом сейчас стоит кто-то очень опасный, злой, напряженный, готовый порвать любого при малейших признаках угрозы.
Угрозы, кстати, нет, потому что молодой, помятый и до невменяемого состояния пьяный мужик, который с ними заговорил, никак не тянет даже не подобие опасности. Его достаточно ткнуть пальцем в лоб, чтобы он свалился и больше не встал.
С чего Джек так, м-м-м, возбудился?
Гейб присматривается, принюхивается, вспоминает обращение «брат» и понимает, что перед ними, скорее всего, альфа. Своих омег от чужих альф принято защищать? Или это просто какие-то брачные альфьи ритуалы — нарычать на всех вокруг, а то чего их тут носит?
— Эй, омежка! — Мужик не только пьяный, но и крайне тупой. Все остальные вон тихо разбежались, еще пока Джек разворачивался, а этот продолжает сидеть и хлопать мутными глазами.
Страница 19 из 73
