Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15291
Надеюсь, получится.
Он снова улыбается, целует Гейба в нос, неудобно скрючивается, чтобы уткнуться лбом в его шею. Джеку хорошо — Гейб прекрасно это чувствует. Он умиротворен, спокоен и счастлив, только ужасно хочет жрать, причем очень давно.
И Гейб пытается осторожно выбраться из-под него, потому что еда-то рядом, но Джек удерживает его за плечи и просит:
— Еще пару минут, ладно?
— Конечно.
Джек не собирается спать или что-нибудь в этом роде, он медленно и глубоко дышит, уткнувшись носом Гейбу куда-то под ухо, улыбается и хочет сразу столько всего, что Гейб быстро перестает улавливать отдельные желания. Самое главное, самое острое и огромное — это остаться вот так навсегда. Остальные — его подвиды и подклассы, но детальнее хрен поймешь.
И это тоже стыдно, как будто Гейб случайно заглянул в чужую душу и насмотрелся в ней… всякого. И чтобы отвлечься, Гейб спрашивает:
— Ты не знаешь, кого к нам приносило?
— Твою команду, — отвечает Джек и вдруг смеется. — Я пока не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, меня раздражает то, что они лезут в нашу жизнь. С другой — хорошо, что они беспокоятся о тебе. Если со мной что-то случится, у тебя будут люди, которые смогут тебя поддержать.
Гейб сначала хмыкает, потому что тоже пока не решил, как на это реагировать. Потом понимает, что услышал, и пугается:
— Что значит «если с тобой что-нибудь случится»?! — рявкает он, ну насколько получается: Джек все же лежит на нем всем весом, и на солидный капитанский рык Гейбу просто не хватает воздуха.
— Ну как тебе сказать, — снова смеется скотина-Джек. — Я вообще-то не бессмертный. На улице мне может на голову свалиться рояль. Или горшок с цветами. К тому же наша работа как бы подразумевает, что с нее можно в любой момент не вернуться. Так что если я вдруг не вернусь, то рядом с тобой останутся люди, которые тебя поддержат. Есть еще моя буйная семейка, но с ними мы пока знакомиться не будем: вдруг ты сбежишь.
Господи, как это пугает. И то, что Джек так спокойно говорит о собственной возможной смерти. И то, что вероятность этого высока. И мысли о том, что если это произойдет, то как потом жить? Гейб вцепляется в него всеми имеющимися конечностями, вжимает в себя и пытается придумать что-нибудь, чтобы его не отпускать. Вообще. Никогда.
— Ш-ш-ш, — Джек целует его за ухом. — Я намерен сделать все, чтобы умереть в собственной кровати от старости через секунду после тебя. Не волнуйся так, все будет хорошо. Это просто… ну вероятность. Размышления. Ничего такого. Я никуда не уйду и буду с тобой рядом, пока ты этого хочешь.
Джек приподнимается над ним на локтях, целует закрытые глаза, скулы, кончик носа, медленно, нежно, словно это не он пару минут назад отчаянно втрахивал Гейба в пол, да еще и рычал при этом, как бешеный медведь. Сейчас Гейбу это кажется до ужаса глупым, но несколько минут назад нравилось. Как Джек на него смотрел, как касался, как не мог сдержаться, хоть и пытался — да Гейб и не хотел, чтобы он сдерживался, что уж тут, — как он торопился, избавляясь от одежды, сжимал зубы…
— Откуда ты взялся на мою голову, а? — тихо спрашивает Гейб, выражая недовольство тем, что Джек существует. Голосом, интонациями, словами.
Тело ведет другой разговор — обнимает, гладит, выгибается, чтобы прижаться еще теснее, согреться и чтобы потрогали и заласкали.
Джек смеется.
— Когда-то давно, когда в мир пришла беда, с ней же пришло и спасение, — говорит он. — Не мужчины, не женщины, но те, кто могли чудесное, могли дарить жизнь. Таким был Джон, и его жизнь была сложной. Каждый мужчина хотел его себе, от последнего крестьянина до князя, за него дрались, его выкрадывали из дома, бывали дни, когда он не успевал спросить имени очередного хозяина, как того убивали и Джон переходил к новому. Джон не хотел так жить, но никто не спрашивал его, чего он хочет. Зато просил он. Кого-нибудь, кто будет его любить. Кого-нибудь, кто будет его защищать. Кого-нибудь, кто подарит ему покой и взамен не потребует ничего. И он получил то, о чем просил. В ночь, светлую как день, с неба спустился рыцарь в сияющих доспехах, отбил Джона у тех, кто пытался забрать его себе, увел в высокий замок на неприступной скале, одел в красивые одежды, мыл и целовал его ноги, поклонялся ему, как божеству, и не требовал ничего, кроме одного. Чтобы Джон был счастлив. Вот откуда-то оттуда появился и я, Гейб. Если верить мифам, конечно.
Такую версию этой легенды Гейб слышит впервые. В той, что рассказывали ему, рыцарь был не подарком, а наказанием Джону, первому омеге, за распутность и совращение благочестивых людей. И рыцарь не то что не мыл ему ноги, а вообще запрещал ему мыться и выходить из крошечной комнаты, в которой Джон жил, чтобы видом своим не смутить какого-нибудь слугу. Ну и рожал тот Джон раз в год, сразу пачками, одних девочек да омежек.
Он снова улыбается, целует Гейба в нос, неудобно скрючивается, чтобы уткнуться лбом в его шею. Джеку хорошо — Гейб прекрасно это чувствует. Он умиротворен, спокоен и счастлив, только ужасно хочет жрать, причем очень давно.
И Гейб пытается осторожно выбраться из-под него, потому что еда-то рядом, но Джек удерживает его за плечи и просит:
— Еще пару минут, ладно?
— Конечно.
Джек не собирается спать или что-нибудь в этом роде, он медленно и глубоко дышит, уткнувшись носом Гейбу куда-то под ухо, улыбается и хочет сразу столько всего, что Гейб быстро перестает улавливать отдельные желания. Самое главное, самое острое и огромное — это остаться вот так навсегда. Остальные — его подвиды и подклассы, но детальнее хрен поймешь.
И это тоже стыдно, как будто Гейб случайно заглянул в чужую душу и насмотрелся в ней… всякого. И чтобы отвлечься, Гейб спрашивает:
— Ты не знаешь, кого к нам приносило?
— Твою команду, — отвечает Джек и вдруг смеется. — Я пока не знаю, как к этому относиться. С одной стороны, меня раздражает то, что они лезут в нашу жизнь. С другой — хорошо, что они беспокоятся о тебе. Если со мной что-то случится, у тебя будут люди, которые смогут тебя поддержать.
Гейб сначала хмыкает, потому что тоже пока не решил, как на это реагировать. Потом понимает, что услышал, и пугается:
— Что значит «если с тобой что-нибудь случится»?! — рявкает он, ну насколько получается: Джек все же лежит на нем всем весом, и на солидный капитанский рык Гейбу просто не хватает воздуха.
— Ну как тебе сказать, — снова смеется скотина-Джек. — Я вообще-то не бессмертный. На улице мне может на голову свалиться рояль. Или горшок с цветами. К тому же наша работа как бы подразумевает, что с нее можно в любой момент не вернуться. Так что если я вдруг не вернусь, то рядом с тобой останутся люди, которые тебя поддержат. Есть еще моя буйная семейка, но с ними мы пока знакомиться не будем: вдруг ты сбежишь.
Господи, как это пугает. И то, что Джек так спокойно говорит о собственной возможной смерти. И то, что вероятность этого высока. И мысли о том, что если это произойдет, то как потом жить? Гейб вцепляется в него всеми имеющимися конечностями, вжимает в себя и пытается придумать что-нибудь, чтобы его не отпускать. Вообще. Никогда.
— Ш-ш-ш, — Джек целует его за ухом. — Я намерен сделать все, чтобы умереть в собственной кровати от старости через секунду после тебя. Не волнуйся так, все будет хорошо. Это просто… ну вероятность. Размышления. Ничего такого. Я никуда не уйду и буду с тобой рядом, пока ты этого хочешь.
Джек приподнимается над ним на локтях, целует закрытые глаза, скулы, кончик носа, медленно, нежно, словно это не он пару минут назад отчаянно втрахивал Гейба в пол, да еще и рычал при этом, как бешеный медведь. Сейчас Гейбу это кажется до ужаса глупым, но несколько минут назад нравилось. Как Джек на него смотрел, как касался, как не мог сдержаться, хоть и пытался — да Гейб и не хотел, чтобы он сдерживался, что уж тут, — как он торопился, избавляясь от одежды, сжимал зубы…
— Откуда ты взялся на мою голову, а? — тихо спрашивает Гейб, выражая недовольство тем, что Джек существует. Голосом, интонациями, словами.
Тело ведет другой разговор — обнимает, гладит, выгибается, чтобы прижаться еще теснее, согреться и чтобы потрогали и заласкали.
Джек смеется.
— Когда-то давно, когда в мир пришла беда, с ней же пришло и спасение, — говорит он. — Не мужчины, не женщины, но те, кто могли чудесное, могли дарить жизнь. Таким был Джон, и его жизнь была сложной. Каждый мужчина хотел его себе, от последнего крестьянина до князя, за него дрались, его выкрадывали из дома, бывали дни, когда он не успевал спросить имени очередного хозяина, как того убивали и Джон переходил к новому. Джон не хотел так жить, но никто не спрашивал его, чего он хочет. Зато просил он. Кого-нибудь, кто будет его любить. Кого-нибудь, кто будет его защищать. Кого-нибудь, кто подарит ему покой и взамен не потребует ничего. И он получил то, о чем просил. В ночь, светлую как день, с неба спустился рыцарь в сияющих доспехах, отбил Джона у тех, кто пытался забрать его себе, увел в высокий замок на неприступной скале, одел в красивые одежды, мыл и целовал его ноги, поклонялся ему, как божеству, и не требовал ничего, кроме одного. Чтобы Джон был счастлив. Вот откуда-то оттуда появился и я, Гейб. Если верить мифам, конечно.
Такую версию этой легенды Гейб слышит впервые. В той, что рассказывали ему, рыцарь был не подарком, а наказанием Джону, первому омеге, за распутность и совращение благочестивых людей. И рыцарь не то что не мыл ему ноги, а вообще запрещал ему мыться и выходить из крошечной комнаты, в которой Джон жил, чтобы видом своим не смутить какого-нибудь слугу. Ну и рожал тот Джон раз в год, сразу пачками, одних девочек да омежек.
Страница 38 из 73
