Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15299
Всем сразу. Особенно Джеку.
Ублюдок.
Он готовился умереть, значит, скотина, козлина и…
Гейб опять плачет, истерически всхлипывая, а полковник и доктор носятся вокруг него, пытаясь успокоить и поддержать.
Самое забавное, что Гейб четко понимает: это не его эмоции.
Никакая омежистость не заставит его вот так рыдать, он в детстве-то не плакал, и сейчас, несмотря на то, что повод есть, тоже не должен.
Злиться, доказывать всем, что он не рехнулся и Джек в самом деле жив, орать, драться, но никак не рыдать.
Это странно. Но остановиться все равно не получается.
Может, это и к лучшему?
Может, и не стоит останавливаться? Время не ждет, то, что Джек жив сейчас, не значит, что он будет жив завтра, и Гейбу нужно действовать, а на базе действовать нет шансов. Ему не поверили в самом начале, когда отряд еще имел возможность вернуться, тем более не поверят теперь. А вот к койке привяжут запросто. И потом отправят лечиться куда-нибудь, откуда не сбежишь.
Гейб сам с таким не сталкивался, но слышал, что омег, у которых погибали истинные альфы, частенько лечили принудительно, потому что многие из них твердили то же самое, что и Гейб. Альфа жив, жив, как вы не понимаете?
Но…
Есть куча инстанций, куда он может обратиться.
Что за херня, а?
Джек спит.
Интересно, а Джек его чувствует? Слышит? И если да, то легче ли ему от того, что он чувствует? И что лучше — быть для него нормальным или перестать держать себя в руках?
Неизвестно.
Впрочем, ни о каком контроле сейчас речь все равно не идет. Гейб с трудом одевается — с помощью врача, — с трудом выбирается из медблока в коридор, оттуда — на улицу, прижимая к груди бумаги, а потом вокруг него оказывается как-то слишком много народу.
Ему что-то говорят, но он не понимает, что именно. Его куда-то ведут, и он идет и словно наблюдает за собой со стороны. В это состояние — я не здесь, точнее, не совсем здесь, — его затягивает постепенно и все равно как-то резко, и выбраться из него не выходит, как Гейб ни пытается.
Он ест то, что ему приносят, медленно поднося ко рту вилку, с которой падает рис, что ли.
Пьет, с трудом глотая.
Бьет Солеи по роже, когда тот пристраивается сбоку и лапает Гейба за задницу. Это единственное, что у него получается нормально.
Кивает в ответ на вопросы, не осознавая их смысла.
Плачет, вспомнив о каких-нибудь мелочах, вроде того, как Джек хватал его руку и целовал пальцы, пока они ехали от того обрыва до отеля.
Это не его слезы. Они ненастоящие, но окружающие об этом не знают.
А потом его отпускает.
Наверное, со стороны это выглядит странно, но Гейб в одно мгновение начинает нормально соображать и давится собственной истерикой, как слишком большим куском бургера. Захлебывается ею, закашливается и с некоторым изумлением дослушивает проникновенную речь Лены и Колина о том, что гибель Джека — это счастье. Что теперь-то Гейба оставят в покое гормоны, и через полгодика он сможет вернуться в армию, сведя позорную метку и забыв о «своем сраном альфе» как о страшном сне.
Если бы Джек в самом деле был мертв, то Гейб просто поубивал бы их всех.
Но Джек жив.
И просыпается.
Гейба даже хватает на то, чтобы выставить из комнаты команду, и лишь потом он сосредоточивается на том, что доносится откуда-то из дикого далека.
Боль. Нереальная, выламывающая кости боль по всему телу, свинцовая, тяжелая, жуткая.
Она растекается от метки, и то, что Гейб понимает, что это не ему больно, не делает ее меньше.
Джеку плохо — так плохо, что он мечтает умереть.
Нет. Нет, нельзя, нельзя, слышишь?
Держись, пожалуйста, держись.
Я тебя найду, ты только доживи до этого момента.
Больно-больно-больно…
Это пройдет.
О господи.
Отпускает его, когда приходит холод.
Он лучше, чем боль, ненамного, но лучше.
Гейб выпускает из зубов до крови прокушенную губу и снова тащится под душ, смывать ледяной пот.
Если так пойдет дальше, он свихнется раньше, чем придумает, что делать.
Если так пойдет дальше, то Джек свихнется от боли раньше, чем Гейб успеет до него добраться. Между мертвым Джеком и сумасшедшим Гейб бы выбрал сумасшедшего. А сам Джек?
Гейб выползает из душа, одевается: штаны, носки и трусы свои, остальное — Джека, ношеное, пахнущее им. Так глупо, сопливо и романтично, но так — легче.
Садится на кровати, перебирает бумаги. Увольнение из-за несоответствия, лишение звания и пенсии, хм. Свидетельство о смерти, свидетельство о том, что Джек Моррисон, альфа и так далее, был истиной парой Гэбриэла Рейеса, омеги, и так далее, — еще большее хм. Сами они этой бумажкой не озаботились.
Ублюдок.
Он готовился умереть, значит, скотина, козлина и…
Гейб опять плачет, истерически всхлипывая, а полковник и доктор носятся вокруг него, пытаясь успокоить и поддержать.
Самое забавное, что Гейб четко понимает: это не его эмоции.
Никакая омежистость не заставит его вот так рыдать, он в детстве-то не плакал, и сейчас, несмотря на то, что повод есть, тоже не должен.
Злиться, доказывать всем, что он не рехнулся и Джек в самом деле жив, орать, драться, но никак не рыдать.
Это странно. Но остановиться все равно не получается.
Может, это и к лучшему?
Может, и не стоит останавливаться? Время не ждет, то, что Джек жив сейчас, не значит, что он будет жив завтра, и Гейбу нужно действовать, а на базе действовать нет шансов. Ему не поверили в самом начале, когда отряд еще имел возможность вернуться, тем более не поверят теперь. А вот к койке привяжут запросто. И потом отправят лечиться куда-нибудь, откуда не сбежишь.
Гейб сам с таким не сталкивался, но слышал, что омег, у которых погибали истинные альфы, частенько лечили принудительно, потому что многие из них твердили то же самое, что и Гейб. Альфа жив, жив, как вы не понимаете?
Но…
Есть куча инстанций, куда он может обратиться.
Что за херня, а?
Джек спит.
Интересно, а Джек его чувствует? Слышит? И если да, то легче ли ему от того, что он чувствует? И что лучше — быть для него нормальным или перестать держать себя в руках?
Неизвестно.
Впрочем, ни о каком контроле сейчас речь все равно не идет. Гейб с трудом одевается — с помощью врача, — с трудом выбирается из медблока в коридор, оттуда — на улицу, прижимая к груди бумаги, а потом вокруг него оказывается как-то слишком много народу.
Ему что-то говорят, но он не понимает, что именно. Его куда-то ведут, и он идет и словно наблюдает за собой со стороны. В это состояние — я не здесь, точнее, не совсем здесь, — его затягивает постепенно и все равно как-то резко, и выбраться из него не выходит, как Гейб ни пытается.
Он ест то, что ему приносят, медленно поднося ко рту вилку, с которой падает рис, что ли.
Пьет, с трудом глотая.
Бьет Солеи по роже, когда тот пристраивается сбоку и лапает Гейба за задницу. Это единственное, что у него получается нормально.
Кивает в ответ на вопросы, не осознавая их смысла.
Плачет, вспомнив о каких-нибудь мелочах, вроде того, как Джек хватал его руку и целовал пальцы, пока они ехали от того обрыва до отеля.
Это не его слезы. Они ненастоящие, но окружающие об этом не знают.
А потом его отпускает.
Наверное, со стороны это выглядит странно, но Гейб в одно мгновение начинает нормально соображать и давится собственной истерикой, как слишком большим куском бургера. Захлебывается ею, закашливается и с некоторым изумлением дослушивает проникновенную речь Лены и Колина о том, что гибель Джека — это счастье. Что теперь-то Гейба оставят в покое гормоны, и через полгодика он сможет вернуться в армию, сведя позорную метку и забыв о «своем сраном альфе» как о страшном сне.
Если бы Джек в самом деле был мертв, то Гейб просто поубивал бы их всех.
Но Джек жив.
И просыпается.
Гейба даже хватает на то, чтобы выставить из комнаты команду, и лишь потом он сосредоточивается на том, что доносится откуда-то из дикого далека.
Боль. Нереальная, выламывающая кости боль по всему телу, свинцовая, тяжелая, жуткая.
Она растекается от метки, и то, что Гейб понимает, что это не ему больно, не делает ее меньше.
Джеку плохо — так плохо, что он мечтает умереть.
Нет. Нет, нельзя, нельзя, слышишь?
Держись, пожалуйста, держись.
Я тебя найду, ты только доживи до этого момента.
Больно-больно-больно…
Это пройдет.
О господи.
Отпускает его, когда приходит холод.
Он лучше, чем боль, ненамного, но лучше.
Гейб выпускает из зубов до крови прокушенную губу и снова тащится под душ, смывать ледяной пот.
Если так пойдет дальше, он свихнется раньше, чем придумает, что делать.
Если так пойдет дальше, то Джек свихнется от боли раньше, чем Гейб успеет до него добраться. Между мертвым Джеком и сумасшедшим Гейб бы выбрал сумасшедшего. А сам Джек?
Гейб выползает из душа, одевается: штаны, носки и трусы свои, остальное — Джека, ношеное, пахнущее им. Так глупо, сопливо и романтично, но так — легче.
Садится на кровати, перебирает бумаги. Увольнение из-за несоответствия, лишение звания и пенсии, хм. Свидетельство о смерти, свидетельство о том, что Джек Моррисон, альфа и так далее, был истиной парой Гэбриэла Рейеса, омеги, и так далее, — еще большее хм. Сами они этой бумажкой не озаботились.
Страница 46 из 73
