Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15300
Вначале Гейб был резко против, потом это как-то забылось: и так же все понимали, что они пара. А кто-то вот постарался. Зачем?
По идее, чтобы облегчить Гейбу жизнь — где-то далеко Джек мерзнет все сильнее.
Холод переносить куда легче, чем его боль.
Джеку плохо, но становится легче.
Кстати, забавно, что теперь Гейб вспоминает, о чем ему говорили весь день.
Они все считают его сумасшедшим, даже замужние омеги из администрации и те печально отводят глаза и вздыхают, что все наладится, надо лишь смириться.
Придурки.
Метка чешется, болит, но не сходит. Становится светлее, на темной коже Гейба так ее заметно куда лучше. Если бы Джек место выбрал такое, чтобы показывать ее, не опасаясь криков о непристойном поведении, вообще было бы прекрасно.
Когда он вернется, Гейб заставит его поставить вторую на шее, под подбородком, чтобы все видели.
«Ты только не умирай».
У Гейба есть время до утра, чтобы сложить сумки, поспать и уехать.
Он не хочет ни с кем прощаться — где-то далеко Джек страшно мерзнет — и не хочет никого видеть.
В папке с документами конверт от Джека, набитый бумагами. Некоторые из них помятые и чем-то заляпанные. Типично для Джек.
«Не умирай, пожалуйста».
Гейб вытаскивает первый лист и качает головой, обнаружив на нем адрес, имена родителей Джека. Следующий — это билет с открытой датой, действительный для любого общественного транспорта Америки, да еще в первый класс.
И записка: «Если что-то случится, ты можешь поехать к моим родителям. Вы не знакомы, но я рассказал им, что нашел тебя, и они в любом случае будут тебе рады. И да, они тебя узнают, прости, но твои фотографии у меня есть. Так что, если нужно, езжай к ним, Гейб. Они тебя ждут».
— Какой же ты придурок, — вздыхает Гейб. — Вместе поедем. Ты же понимаешь, что это свинство — знакомиться с твоими родителями без тебя? Я бы тебя на такое не отправил.
В тишине комнаты его голос звучит омерзительно хрипло и слишком громко, так что Гейб затыкается и берет следующий лист, сложенный пополам.
Это письмо.
Гейб сначала не читает, просто смотрит на ровные ряды резких, каких-то угловатых букв, потом жмурится, заставляя себя не плакать.
Плачут по мертвым, а Джек жив и ужасно мерзнет уже часа три. Но ему хотя бы больше не больно, пару часов как. Хрен его знает, куда он попал, но его там лечат. Только почему тогда замораживают?
Ну что за херня, почему он не мог, как нормальные люди, вернуться с операции, уволиться и поехать с Гейбом ну вон хотя бы к родителям, а?
Почему с ним всегда так сложно?
Нет, с ним не было сложно, сложно стало без него. Безумно, невыносимо, нечеловечески сложно.
Гейб как-то не задумывался о том, сколько всего Джек изменил в лучшую сторону. И какому количеству людей это не нравилось.
Его собственная команда и та не скрывает немного сочувственного презрения, что-то бурчит о гормонах и тупых омегах. Гейб вспоминает слова Джека о том, что если с ним что-то случится, то у Гейба останутся люди, которые будут его поддерживать, и хохочет до слез: Джек явно имел в виду не ту поддержку, которую ему сейчас оказывают. Вот совсем не ту.
Его жалеют, ему подсовывают сладости, гладят по голове — ладно, за этим замечены только особо смелые придурки, — и ему не верят.
Это гормоны, Гейб, ты просто не можешь поверить, Гейб, тебе надо к врачу, Гейб, с вами, омегами, все не так, Гейб, ты должен взять себя в руки, Гейб, и жить дальше, Гейб.
Ты не можешь ясно мыслить без альфы, да, Гейб?
Ты без него ничто.
Он все за тебя делал, а ты пользовался его добротой и плодами его трудов. Последнее особенно смешно слышать от людей, знакомых с Гейбом еще с тех времен, когда он был рядовым, и помнящих, чего ему стоило пробиться в спецназ, а потом в офицеры.
За. Е. Ба. Ли.
Хрен с ними всеми, с этими уебками.
Джек жив. Все остальное потом, когда он найдется.
Гейб трогает кончиками пальцев подпись в конце листа и заставляет себя прочитать, что же Джек хотел ему сообщить.
«Привет!» — написано в первой строчке.
«Забавно, но я не знаю, как к тебе обратиться. По имени вроде как нельзя, ты запретил, всякие солнышки, котики и зайчики тебе вряд ли понравятся, да и не пойдет тебе такое, а по фамилии как-то глупо, если учесть, что я собираюсь сказать. Написать. Хм, нет, все же сказать, наверное.»
Но если ты читаешь это, значит, я умер — надеюсь, от старости, в огромном доме с садом, в окружении детей, внуков и правнуков, но вряд ли, конечно, — так что мне без разницы, разозлит тебя мое обращение или нет.
Нет, не без разницы, но давай все же решим, что да.
Так что привет, Гейб!
Мне жаль, что это письмо попало тебе в руки, потому что я слишком молод, чтобы умирать, так и не сумев тебя хотя бы поцеловать.
По идее, чтобы облегчить Гейбу жизнь — где-то далеко Джек мерзнет все сильнее.
Холод переносить куда легче, чем его боль.
Джеку плохо, но становится легче.
Кстати, забавно, что теперь Гейб вспоминает, о чем ему говорили весь день.
Они все считают его сумасшедшим, даже замужние омеги из администрации и те печально отводят глаза и вздыхают, что все наладится, надо лишь смириться.
Придурки.
Метка чешется, болит, но не сходит. Становится светлее, на темной коже Гейба так ее заметно куда лучше. Если бы Джек место выбрал такое, чтобы показывать ее, не опасаясь криков о непристойном поведении, вообще было бы прекрасно.
Когда он вернется, Гейб заставит его поставить вторую на шее, под подбородком, чтобы все видели.
«Ты только не умирай».
У Гейба есть время до утра, чтобы сложить сумки, поспать и уехать.
Он не хочет ни с кем прощаться — где-то далеко Джек страшно мерзнет — и не хочет никого видеть.
В папке с документами конверт от Джека, набитый бумагами. Некоторые из них помятые и чем-то заляпанные. Типично для Джек.
«Не умирай, пожалуйста».
Гейб вытаскивает первый лист и качает головой, обнаружив на нем адрес, имена родителей Джека. Следующий — это билет с открытой датой, действительный для любого общественного транспорта Америки, да еще в первый класс.
И записка: «Если что-то случится, ты можешь поехать к моим родителям. Вы не знакомы, но я рассказал им, что нашел тебя, и они в любом случае будут тебе рады. И да, они тебя узнают, прости, но твои фотографии у меня есть. Так что, если нужно, езжай к ним, Гейб. Они тебя ждут».
— Какой же ты придурок, — вздыхает Гейб. — Вместе поедем. Ты же понимаешь, что это свинство — знакомиться с твоими родителями без тебя? Я бы тебя на такое не отправил.
В тишине комнаты его голос звучит омерзительно хрипло и слишком громко, так что Гейб затыкается и берет следующий лист, сложенный пополам.
Это письмо.
Гейб сначала не читает, просто смотрит на ровные ряды резких, каких-то угловатых букв, потом жмурится, заставляя себя не плакать.
Плачут по мертвым, а Джек жив и ужасно мерзнет уже часа три. Но ему хотя бы больше не больно, пару часов как. Хрен его знает, куда он попал, но его там лечат. Только почему тогда замораживают?
Ну что за херня, почему он не мог, как нормальные люди, вернуться с операции, уволиться и поехать с Гейбом ну вон хотя бы к родителям, а?
Почему с ним всегда так сложно?
Нет, с ним не было сложно, сложно стало без него. Безумно, невыносимо, нечеловечески сложно.
Гейб как-то не задумывался о том, сколько всего Джек изменил в лучшую сторону. И какому количеству людей это не нравилось.
Его собственная команда и та не скрывает немного сочувственного презрения, что-то бурчит о гормонах и тупых омегах. Гейб вспоминает слова Джека о том, что если с ним что-то случится, то у Гейба останутся люди, которые будут его поддерживать, и хохочет до слез: Джек явно имел в виду не ту поддержку, которую ему сейчас оказывают. Вот совсем не ту.
Его жалеют, ему подсовывают сладости, гладят по голове — ладно, за этим замечены только особо смелые придурки, — и ему не верят.
Это гормоны, Гейб, ты просто не можешь поверить, Гейб, тебе надо к врачу, Гейб, с вами, омегами, все не так, Гейб, ты должен взять себя в руки, Гейб, и жить дальше, Гейб.
Ты не можешь ясно мыслить без альфы, да, Гейб?
Ты без него ничто.
Он все за тебя делал, а ты пользовался его добротой и плодами его трудов. Последнее особенно смешно слышать от людей, знакомых с Гейбом еще с тех времен, когда он был рядовым, и помнящих, чего ему стоило пробиться в спецназ, а потом в офицеры.
За. Е. Ба. Ли.
Хрен с ними всеми, с этими уебками.
Джек жив. Все остальное потом, когда он найдется.
Гейб трогает кончиками пальцев подпись в конце листа и заставляет себя прочитать, что же Джек хотел ему сообщить.
«Привет!» — написано в первой строчке.
«Забавно, но я не знаю, как к тебе обратиться. По имени вроде как нельзя, ты запретил, всякие солнышки, котики и зайчики тебе вряд ли понравятся, да и не пойдет тебе такое, а по фамилии как-то глупо, если учесть, что я собираюсь сказать. Написать. Хм, нет, все же сказать, наверное.»
Но если ты читаешь это, значит, я умер — надеюсь, от старости, в огромном доме с садом, в окружении детей, внуков и правнуков, но вряд ли, конечно, — так что мне без разницы, разозлит тебя мое обращение или нет.
Нет, не без разницы, но давай все же решим, что да.
Так что привет, Гейб!
Мне жаль, что это письмо попало тебе в руки, потому что я слишком молод, чтобы умирать, так и не сумев тебя хотя бы поцеловать.
Страница 47 из 73
