Фандом: Overwatch. А ведь когда-то Гейб считал, что научился не думать о себе, как об омеге, как об изначально бесправном существе, величайшее счастье в жизни которого — это поклонение альфе как святыне. Ему даже казалось, что все обойдется, но потом появился Джек и…
Добавить в моё избранное
270 мин, 22 сек 15301
Наверное, не сумев. Нет, точно. Если у нас все же все получится, то я сожгу эту чертову бумажку и сожру пепел. Так что нет, ты так и не подпустил меня к себе, а мне, прости меня за это, не хватило не то времени, не то настойчивости доказать тебе, что я никогда не причиню тебе боль и что тебе не нужно меня бояться. Кого угодно, но только не меня.
Ты — самое дорогое, что у меня есть. И я всегда, всю жизнь это знал. Чувствовал, когда тебе было больно или, наоборот, очень хорошо, искал тебя, ждал тебя. Ну… Кто же мог подумать, что когда я тебя найду, все станет не хорошо, а очень плохо.
Не потому что я тебя нашел. А потому что я тебе не нужен.
Странное ощущение — знать, что человек, к которому я всю жизнь шел, рад бы увидеть меня мертвым или радовался бы, если бы я вовсе не родился.
Я не обвиняю тебя, нет. Все это дерьмо ты не придумал самостоятельно, тебя им пичкали с детства, и я понимаю, как сложно бороться с тем, что считаешь истиной.
Просто я ужасно хочу тебя обнять и убедить тебя в том, что я здесь, чтобы тебе было хорошо. Чтобы защищать тебя, любить тебя и заботиться о тебе. А не для того, чтобы творить все те ужасы, которые ты себе представляешь.
Хм, я надеюсь, что ты дочитал до этого места хотя бы из уважения к моему мертвому телу, Гейб. Ну а если нет, то я об этом все равно не узнаю. Неважно.
Собственно, я пишу это тебе не для того, чтобы сказать, как мне без тебя паршиво.
А для того, чтобы сообщить, что тебе принадлежит все, что у меня есть.
Не так уж и много, никаких драгоценностей, картин или вилл, но пару лет назад умерла моя дальняя родственница и завещала мне деньги. Их хватит на то, чтобы оплатить обучение в любом университете, и на жизнь во время его тоже. Ну или купить дом. Или квартиру. На тот же счет я добавлял деньги, которые оставались с зарплаты, так что там приличная сумма, и я надеюсь, ты сможешь с ее помощью сделать себе что-нибудь приятное.
В крайнем случае, если тебе противно, пожертвуй их организации Overwatch, они занимаются правами омег и всяким таким.
Мне жаль, что у нас ничего не получилось.
И больше не получится — раз тебе передали эти бумаги, значит меня уже нет в живых.
Но у меня есть к тебе просьба. Одна-единственная.
Пожалуйста, будь счастлив.
(Не) твой Джек«.»
Весь лист изрисован каким-то рожицами, Джек, наверное, нервничал, когда все это писал, грыз ручку, возможно, вставал, ходил по комнате, пытаясь словами выразить то, что семь месяцев демонстрировал всем собой.
И так увлекся, что забыл об этом письме.
Гейб уверен, что он забыл. Потому что Джек никогда бы не позволил ему узнать, как все было плохо, пока Гейб не сдался.
Нет, Гейб догадывался, да и Джеку иногда это снилось, и он просыпался, нащупывал Гейба под одеялами, обнимал и затихал, уткнувшись лицом ему в плечо.
По письму тоже… не особо видно, но одно то, что Джек решился его написать, явно готовясь умереть, говорит так много, что Гейбу хочется врезать самому себе.
Вместо этого он растирает переносицу, откладывает письмо в сторону, ложится на кровать и зажмуривается, пытаясь не заплакать.
Не получается. Не получается, но это его слезы, настоящие, искренние, а не вызванные неизвестной дрянью.
Где-то далеко Джеку становится еще холоднее, как будто его запихнули в морозилку и забыли в ней.
— Найду тебя и заставлю сожрать это чертово письмо, слышишь, — гнусаво обещает ему Гейб. — Придурок. Без соуса, просто сожрать и все. Ты только доживи до этого момента, пожалуйста.
Джек, само собой, не отзывается.
Было бы легче, если бы он мог ответить, но он, похоже, даже не чувствует, что Гейб где-то есть. Или наоборот, чувствует, но не в состоянии сдержаться и не показывать, как ему плохо? Или, что еще хуже, сдерживается?
И не проверишь ведь, не спросишь, по крайней мере, сейчас, его сначала нужно найти.
Гейб стирает слезы рукавом и садится.
Он должен сложить вещи и убраться с базы, пока кто-нибудь не понял, что он не верит в смерть Джека.
Думать о том, что делать дальше, Гейб будет потом.
В Лос-Анджелесе дикая жара, гвалт и липкий воздух, льнущий к коже, как мокрая одежда.
Гейб вываливается из автобуса, вертит головой, пытаясь понять, встречают его или нет — где-то далеко Джеку холодно и больно, не сильно, но долго, равномерно, тупо, выматывающе, — никого не обнаруживает и нисколько не удивляется.
Он сообщил семье, что приезжает, и даже сказал, что нашел своего альфу, но родители не пришли в восторг.
Гейб почему-то ждал, что они смирятся, что ли, с тем, что их старший сын не человек, а омега, хотя бы с годами, но увы. Отец буркнул: «Конечно, Гэбриэл, мы тебя ждем», мама пообещала приготовить ему вкусненького, но такого, чтобы он не поправился.
Ты — самое дорогое, что у меня есть. И я всегда, всю жизнь это знал. Чувствовал, когда тебе было больно или, наоборот, очень хорошо, искал тебя, ждал тебя. Ну… Кто же мог подумать, что когда я тебя найду, все станет не хорошо, а очень плохо.
Не потому что я тебя нашел. А потому что я тебе не нужен.
Странное ощущение — знать, что человек, к которому я всю жизнь шел, рад бы увидеть меня мертвым или радовался бы, если бы я вовсе не родился.
Я не обвиняю тебя, нет. Все это дерьмо ты не придумал самостоятельно, тебя им пичкали с детства, и я понимаю, как сложно бороться с тем, что считаешь истиной.
Просто я ужасно хочу тебя обнять и убедить тебя в том, что я здесь, чтобы тебе было хорошо. Чтобы защищать тебя, любить тебя и заботиться о тебе. А не для того, чтобы творить все те ужасы, которые ты себе представляешь.
Хм, я надеюсь, что ты дочитал до этого места хотя бы из уважения к моему мертвому телу, Гейб. Ну а если нет, то я об этом все равно не узнаю. Неважно.
Собственно, я пишу это тебе не для того, чтобы сказать, как мне без тебя паршиво.
А для того, чтобы сообщить, что тебе принадлежит все, что у меня есть.
Не так уж и много, никаких драгоценностей, картин или вилл, но пару лет назад умерла моя дальняя родственница и завещала мне деньги. Их хватит на то, чтобы оплатить обучение в любом университете, и на жизнь во время его тоже. Ну или купить дом. Или квартиру. На тот же счет я добавлял деньги, которые оставались с зарплаты, так что там приличная сумма, и я надеюсь, ты сможешь с ее помощью сделать себе что-нибудь приятное.
В крайнем случае, если тебе противно, пожертвуй их организации Overwatch, они занимаются правами омег и всяким таким.
Мне жаль, что у нас ничего не получилось.
И больше не получится — раз тебе передали эти бумаги, значит меня уже нет в живых.
Но у меня есть к тебе просьба. Одна-единственная.
Пожалуйста, будь счастлив.
(Не) твой Джек«.»
Весь лист изрисован каким-то рожицами, Джек, наверное, нервничал, когда все это писал, грыз ручку, возможно, вставал, ходил по комнате, пытаясь словами выразить то, что семь месяцев демонстрировал всем собой.
И так увлекся, что забыл об этом письме.
Гейб уверен, что он забыл. Потому что Джек никогда бы не позволил ему узнать, как все было плохо, пока Гейб не сдался.
Нет, Гейб догадывался, да и Джеку иногда это снилось, и он просыпался, нащупывал Гейба под одеялами, обнимал и затихал, уткнувшись лицом ему в плечо.
По письму тоже… не особо видно, но одно то, что Джек решился его написать, явно готовясь умереть, говорит так много, что Гейбу хочется врезать самому себе.
Вместо этого он растирает переносицу, откладывает письмо в сторону, ложится на кровать и зажмуривается, пытаясь не заплакать.
Не получается. Не получается, но это его слезы, настоящие, искренние, а не вызванные неизвестной дрянью.
Где-то далеко Джеку становится еще холоднее, как будто его запихнули в морозилку и забыли в ней.
— Найду тебя и заставлю сожрать это чертово письмо, слышишь, — гнусаво обещает ему Гейб. — Придурок. Без соуса, просто сожрать и все. Ты только доживи до этого момента, пожалуйста.
Джек, само собой, не отзывается.
Было бы легче, если бы он мог ответить, но он, похоже, даже не чувствует, что Гейб где-то есть. Или наоборот, чувствует, но не в состоянии сдержаться и не показывать, как ему плохо? Или, что еще хуже, сдерживается?
И не проверишь ведь, не спросишь, по крайней мере, сейчас, его сначала нужно найти.
Гейб стирает слезы рукавом и садится.
Он должен сложить вещи и убраться с базы, пока кто-нибудь не понял, что он не верит в смерть Джека.
Думать о том, что делать дальше, Гейб будет потом.
В Лос-Анджелесе дикая жара, гвалт и липкий воздух, льнущий к коже, как мокрая одежда.
Гейб вываливается из автобуса, вертит головой, пытаясь понять, встречают его или нет — где-то далеко Джеку холодно и больно, не сильно, но долго, равномерно, тупо, выматывающе, — никого не обнаруживает и нисколько не удивляется.
Он сообщил семье, что приезжает, и даже сказал, что нашел своего альфу, но родители не пришли в восторг.
Гейб почему-то ждал, что они смирятся, что ли, с тем, что их старший сын не человек, а омега, хотя бы с годами, но увы. Отец буркнул: «Конечно, Гэбриэл, мы тебя ждем», мама пообещала приготовить ему вкусненького, но такого, чтобы он не поправился.
Страница 48 из 73
